— Ты ещё не слышал, какую музыку сочиняет мой друг. Он композитор. Да к тому же играет чуть ли не на всех инструментах.
— А я тоже композитор! — обрадованно воскликнул Адам и защёлкал пальцами обеих рук. Тут же вокруг них что-то зажужжало, несколько раз хлопнуло и раздалась музыка — нечто похожее на то, что отец обычно ставил на уроках истории. Словно пикирующие ласточки, зазвучали скрипки, их подхватили на руки виолончели и пустились вприпрыжку по металлическим крохотным ступенькам клавесина. — Узнаёшь? Это Моцарт!
Ивик стоял поражённый. Но, взяв себя в руки, снова пошёл.
— И давно ты так умеешь?
— Нет, не очень! Но это так здорово! — мальчик по-дирижёрски повёл в воздухе руками и осёкся. Музыка исчезла. Адам стоял, как вкопанный, не зная, что сказать.
— Мне кажется, ты совсем из другой страны, — осторожно сказал Ивик.
— Да.
— Ты из этих что ли? — художник показал пальцем вверх.
Адам неуверенно кивнул. В его глазах была мольба.
— Не говори никому.
— Я не скажу.
Они снова пошли. Впереди был виден большой волшебный парк.
— Адам! Где ты пропадаешь всё время?
— В парке.
Мама смотрела пристально. Он чувствовал себя настоящим преступником. Он обманул отца, двоюродных братьев. Теперь — маму. Он всех обманывает.
— Листья почти все облетели, — едва пролепетал он. — Беседка почти сломалась от ветра. Надо починить.
— Папа прилетит, почините. Только уже весной, наверно. Зима же скоро, — мама смягчилась. Ей казалось, что сын меняется. На этой неделе у него день рождения. Уже двенадцать. Взрослеет. Скоро начнутся подростковые проблемы, станет труднее общаться. — Ладно, беги к Томасу и Гамлету. Они тебя искали.
— Ну дела… ты что, познакомился с местным? — с ужасом спросил Гамлет.
— Да. Он художник.
— Если кто-нибудь узнает? — Гамлет посмотрел на старшего Томаса. Тот только отвернулся, делая вид, что это не его проблемы:
— Хватит болтать. Готовы к перестрелке?
Они снова понеслись над городом. Адам старался лететь как можно ниже, чтобы рассмотреть в заброшенном квартале фигуру Ивика. Он настолько увлёкся, что не заметил, как стал спускаться и залетел в одну из подворотен. Она почти полностью заросла. В душном зное изредка секундной стрелкой тикали кузнечики. Около стены стоял Ивик и по-одному вытаскивал из мешка баллончики.
— А я вот задумал ещё одну картину. Большую.
— Как там? — Адам кивнул назад. Отсюда пейзаж не был виден.
— Нееет. Та совсем большая. Я рисовал её с Лео. Много лет назад. Он уже не рисует. Не умеет.
— Почему не умеет? Если рисовал.
— Не знаю. Никто не знает. Однажды вдруг разучился. Теперь он в банке работает. Одобряет кредиты… Ты мне очень сильно можешь помочь.
— Как?
— Иди сюда, я покажу… Видишь, вон там осыпалась штукатурка?
— Ну.
— Вот тебе баллончик. Это будет метка. От неё надо провести линию по всей стене… Ты же летаешь…
Адам понял.
— Я вспомнил! — вдруг спохватился Ивик. — Я вспомнил, где я тебя видел! Я тебе не говорил, что у меня бывают… видения? Это странно, наверно? Иногда, ни с того ни с сего, ко мне вдруг приходят картины, воспоминания как будто из другого мира. Из другой жизни. И вот ты был в одном из воспоминаний. Стоит множество людей, одетых в странную серую одежду. Рядами. И между ними идёт какой-то важный человек. А рядом с ним — ты.
Адам вспомнил. Это было в тот день, на «плантации», когда он и в правду вместе с отцом шёл между рядами одетых в серые робы «илотов». Неужели? Неужели Ивик был между ними? Но всё равно, как он… как его воспоминания проникли сюда? Ведь отец говорил, что в одном человеке как бы два человека, которые разделены между собой.
— Думаешь, такого не может быть?
— Я не знаю… — Адам был совсем растерян. Он пытался представить, как внутри одного человека может поместиться целых две личности. Отец не объяснил. И сам он не может это понять. Это очень сложно. Лучше бы не думать об этом.
— Знаешь, что? — Адам стал снимать свои «коньки». — Я подарю эти штуки тебе. А себе сделаю новые. Ты будешь летать и сможешь нарисовать самую большую картину в мире!
— Ого-го! Теперь дела пойдут на лад! — радостно воскликнул Ивик, рассматривая странные штуковины.
Весь день, до того момента, как за крышами скрылся последний бирюзовый луч солнца, Ивик и Адам рисовали на стене дома картину.
— Скорее всего, я уже сюда не приду, — сказал мальчик на прощание.