— Возьмите ваш мундир. Мне следовало давно его вернуть.
Он взглянул на нее с удивлением.
— Нет, пусть лучше остается у вас. Думаю, так безопаснее для нас обоих.
Но она уже упрямо стаскивала мундир.
— Ни в коем случае!.. Вы ранены, а вам пришлось всю дорогу править лошадьми! Передайте мне вожжи и попытайтесь хоть немного вздремнуть.
— Моя дорогая дев… Моя дорогая мисс Маккензи, — с улыбкой поправился он. — Это пустяки, царапина, уверяю вас. Я, признаться, все размышляю над тем, как я, черт возьми, поддался на ваши уговоры?
— Никто вас не уговаривал! — со свойственной ей вспыльчивостью перебила она. — Насколько я помню, вы настояли на поездке, угрожая запереть меня, если я не соглашусь.
— Не мог же я позволить вам привести в действие ваш безумный план! Знаете, о чем я еще подумал? Неужели все американки похожи на вас? Клянусь, мне трудно даже попробовать вообразить такое, — насмешливо заметил он.
Сара не обратила внимания на насмешку.
— Конечно, не все, — быстро ответила она. — Мы очень разные. Впрочем, из того, что мне доводилось слышать, можно сделать вывод: американки более независимы, чем англичанки.
— Да, вы правы, — согласился он. — Я попытался представить какую-нибудь знакомую мне даму в подобной невероятной ситуации и не смог. Как вы считаете, в чем причина такого отличия? Может быть, в том, что ваша страна совсем молода?
— Полагаю, вы правы. А ведь теперь мы уже менее независимы, чем раньше. Мисс Дэнвилл — помните ту пожилую леди, мы останавливались у ее дома, — уверяет: когда она была девочкой, женщины делили с мужчинами любые трудности, например, сражались с индейцами, и порой с большим успехом, чем представители сильного пола.
— Невероятно! — откликнулся он, с изумлением разглядывая ее разгоревшееся лицо. — И вы говорите так, будто жалеете, что не застали те времена.
— Жалею. Магнус и мисс Дэнвилл считают, что чем цивилизованнее становится наша жизнь, тем быстрее исчезают из нее задор и веселье.
— На вашем месте я бы не переживал столь сильно. События последних дней убедили меня: к вам вовсе не подходят слова «покорная» или «ручная».
Она пожала плечами и бросила на него быстрый взгляд, невольно подумав: здесь у них есть немало общего.
— А вы? — сухо поинтересовалась Сара. —
Ведь вам, должно быть, не слишком-то нравились покой и безопасность, коль скоро вы пошли в солдаты? Он рассмеялся.
— Вы совершенно правы. Мы с вами оба плохо вписываемся в окружающую обстановку. Я, скажем, не могу представить вас в бальном зале поддерживающей светскую беседу и изящно обмахивающейся веером.
Она состроила гримаску.
— Я тоже не могу этого представить. Я не привыкла к пустой болтовне и жеманству и не умею притворяться, делая вид, будто мужчина, с которым я разговариваю, самый умный и блистательный собеседник на свете, хотя на самом деле он глуп словно пробка!
— Довольно! — усмехаясь, попросил он. — Я понял то, о чем и не догадывался раньше: быть женщиной чрезвычайно тяжело! Но что же о вас думают ваши американские мужчины, мисс Сара Маккензи? Они могут оценить вашу независимость?
— Нет. Мне кажется, в глубине души они такие же рабы условностей, как и британцы. Магнуса моя «независимость» порой приводит в отчаяние, но что поделаешь? Впрочем, надо отдать ему должное: он никогда не пытался принуждать меня заниматься тем, что мне не нравится, и редко что-нибудь запрещал.
— Это заметно. По мне, было бы лучше, обходись он с вами построже. Кстати, почему вы зовете отца «Магнус»?
Она равнодушно повела плечом.
— Не знаю. Я всегда его так называла. Моя мать умерла, когда я была совсем маленькой, я едва ее помню. Отец сам вырастил меня. А еще Десси и Хэм, конечно. Десси частенько ворчит, что отец махнул рукой на мое воспитание, даже не приучил слушаться старших. Но я благодарна ему: вот был бы ужас, если бы в детстве мне пришлось тихо сидеть с шитьем или у фортепьяно, подобно другим маленьким девочкам! Магнус прощал мне и непослушание, и проказы; единственное, за что мне доставалось, так это за трусость. Если я пугалась чего-нибудь, он мог и уши надрать и никогда не разрешал оправдывать свой страх тем, что я девочка.
— Похоже, второго такого странного отца свет не видывал! Однако это многое объясняет, — задумчиво проговорил он. — А чем же вы занимались вместо вышивания?
Она вновь пожала плечами.
— Всем, чем душе угодно. Мы с Джефом — моим другом детства — бегали везде, где хотели. Магнус запретил нам только гулять в окрестностях города, да еще не разрешал опаздывать к ужину. Иногда мы вставали затемно, чтобы поспеть выйти в море на лодке краболовов, или просто бродили в дюнах, надеясь увидеть какой-нибудь необычный корабль. Боюсь, я ни разу не вернулась домой в целом платье и чулках, зато всегда с чумазым лицом. Магнуса это лишь забавляло,