— Я готова. — Берта вошла на кухню в длинном платье, покружилась. — Ну как?
Тодд придирчиво осмотрел Берту:
— Чего косы не заплела? Волосы собери. Платок где? — Тодд приблизился, заметив неестественно розовый блеск на губах Берты. — А рот ты в чем испачкала?
— Пап, ну это же помада. В Эйдосе все так ходят. Нравится? Дрожащими руками Тодд схватил со стола тряпку. «Все так ходят... только послушайте её». Запястья горели от прикосновения шерстяной ткани. Тодд открыл рот, но слова застревали в горле. Скомкав тряпку, он швырнул её в Берту, попав прямо в лицо.
— Утрись, грешница! Ты иконы идёшь целовать или мужиков?!
— Да не хочу я целовать твои иконы! — всхлипнула Берта, вытирая губы грязной тряпкой. — Идём уже!
Всю дорогу до церкви Берта молчала. Пару раз Тодд начинал разговор, но тот обрываться на полуслове. «Этот шут рыжий на неё так влияет. Шальной стала, как и он. Ох, оставил отец подарочек на память! Да простит Бог мои грязные мысли». Наконец, впереди показалась небольшая каменная церквушка с колокольней. Тодд перекрестился. Прямо перед лестницей к нему подбежал отец Густивиан:
— Давай помогу! — Он забрал у Берты коляску, помогая Тодду забраться по лестнице. — Ну, как здоровье, Теодор? Давно на службе не видно тебя.
— Ничего, поскриплю ещё, Лаврей. — Тодд обернулся на Берту, идущую следом: — Надень платок!
Служба ещё не началась. Тодд вдохнул аромат ладана полной грудью. Несколько старушек, стоящих у входа, закивали ему.
— Пап, а там кто? — шепнула Берта, указывая в дальний угол храма, где лежал дощатый гроб.
— С чего бы мне знать? Я сам чуть душу не отдал, никаких новостей не знаю. — Тодд заметил, что недалеко от гроба собралась небольшая толпа. — Гроб с ночи стоит, знать, молились о нём с вечера. Счастливый человек.
Наконец к гробу подошёл отец Густивиан. Замахнулся молотком. Эхом раздались глухие удары. «Ну вот и всё». Тодд почти с трепетом наблюдал, как священник заколачивает крышку гроба. Обернулся — Берта стояла спиной, закрыв уши ладонями. «От отца тоже отвернёшься, трусиха, когда время придёт?»
Гроб унесли, и хор запел слова молитвы. Из алтаря в парадном одеянии вышел отец Густивиан. «...Отрекаюсь от мирских радостей, дабы обрести вечное счастье». Тодд повторял слова, но взгляд его был по-прежнему прикован к пустой лавке, где ранее стоял гроб. «Когда же оно наступит, это вечное счастье?»
— Дочь, иди, — прошептал Тодд, заметив, что отец Густивиан направился в исповедальню.
— Я не готова сегодня. — Берта опустила глаза. — Я мясо накануне ела...
«Ела она. Ну, я тебе дома устрою. Где хоть нашла мясо это?» Бросив на Берту строгий взгляд, Тодд подъехал к окошку. Заметив тень, заговорил:
— Каюсь перед Богом, ибо согрешил. Гневом на брата, на дочь, на покойного отца, на себя самого...
— За что гневаешься?
— Брат мой бездельник. Живёт без цели, не работает, спит до обеда, пропадает где-то. Сказал, что рисовать хочет, я колледж ему оплатил, так он прогуливает занятия, вечерами дома нет...
— Вспомни Евангелие от Матфея, — мягко прервал его священник. — Если было у кого сто овец и одна из них заблудилась, то не оставит ли он остальных девяносто девять в горах, чтобы найти одну заблудившуюся? Так и отец наш небесный спасет душу брата твоего. Ты помолись, и гнев отступит.
— Да ничего не поможет. Уж думаю, не бес ли вселился? Дурной он, батюшка, в самом деле дурной. Смотрю и мать его узнаю. — Тодд заметил взгляды и стал говорить тише. — Она-то уехала ради лучшей жизни, вот и этот только ради себя живёт!
— Теодор...
— Да отец бы не спился, коли не она, жил бы ещё! После смерти матери моей совсем умом тронулся, а мне-то за что такая обуза? Чем я перед Богом провинился?!
— Теодор, поумерь гордыню! — закричал отец Густивиан. Тодд вжался в кресло, ловя на себе любопытные взгляды. — Уж не в силе Бога ты сейчас сомневаешься? Не обуза, а крест, и раз Бог вручил тебе, то и неси с гордостью.
— Ваша правда, батюшка, ваша правда.
Пряча глаза, Тодд направился к выходу. Прихожане перед ним расступались.
На обратной дороге молчал уже Тодд. «Вот и что нашло на меня? Нервы не те, болезнь, а ещё Берта со своей помадой. Ещё и пост не соблюдала. Совсем распустилась девка, вот и я вспылил!»
Поднявшись на этаж, Берта помогла Тодду снять обувь. По прерывистому дыханию и капелькам пота на лбу было видно, как непросто ей дался этот подъем. Тодд опустил глаза.