Бармен посмотрел на деньги, улыбнувшись беззубым ртом:
— Это лишнее, но оставь — пусть сохнут. — Он полез в сер- вант, достал закуски. — Но тебя, журналист, недооценил, каюсь.
***
Стояла глубокая ночь когда Тодди в очередной раз наполнил бокалы. Лампочка всё ещё горела, освещая скромный ужин: сигареты, чесночные гренки и пару сушеных рыб.
— Занятно, что ты пришёл именно сюда. Сейчас на каждом углу выпивальни, а вот раньше на этой улице был я один. Знал бы ты, сколько молодежи ко мне ходило! Больше не ходят, оно и к лучшему. А то, видите ли, я их дурному учу.
— Выпивальни... Лучше бы сделали что-нибудь с этой вонью, — поморщился я.
Дождь прошел. Теперь с улицы несло квашеной капустой и тухлыми яйцами.
— Много ты смыслишь! — засмеялся Тодди, — Встречал пьяниц, пока шел сюда, синюшных по-нашенскому?
— Было дело. — Я почесал затылок, вспоминая свой путь от вокзала. — Много встречал на вокзале и лавочках под навесами.
— Так это ещё погода, говоришь, нелётная. Этих синюшных здесь толпы ходят, вот стекло мне недавно разбили. — Тодди указал на окно под потолком, обтянутое тканью.
— А управляющий что?
— Ему-то чего тревожиться? Пока молодежь занята, нет этих забастовок. А то выходят на улицы, перекрывают мост, забрасывают поезда бутылками.
—Требуют ввоз мусора прекратить?
— Ввоз прекратить, завод мусоросжигательный закрыть... мусорник по-нашенски.
— Только молодёжь? Остальных вонь не донимает?
— Донимает, только завод рабочие места даёт. Есть людям нужно что-то, понимаешь? Есть и те, кто Эйданом грезит, как дядька мой. — Бармен махнул в сторону картин на стене. — Видел, куда попал вообще? Не выпивальня простая, а музей!
Я взглянул на одну из картин, что висела недалеко от стойки. На полотне было изображено полуразрушенное серое здание, покрытое шапкой пушистого белого снега. Под рамой на деревянной табличке красовалась подпись: «Весна на Армутштрассе, А-Г Унтенрганг». Зрелище казалось угнетающим, но, судя по улыбке бармена, он так не считал.
— Ты и не слыхал о нём, верно? — Бармен закурил, рассматривая пену в бокале. — Молоденький слишком.
— А сколько тебе лет?
— Да на днях уж сорок шесть стукнуло.
— Шутишь? — Я засмеялся, едва не подавившись гренкой.
Бармен был старше меня всего на шесть лет.
— Да, хорошо сохранился, это все говорят. — Тодди подмигнул. — Всё потому, что человек я счастливый, да и жизнь несложная. Отец был уважаемым человеком, оставил достаточно денег, чтобы я не работал вовсе. Потому сижу здесь, пью и общаюсь с людьми.
— И всё? Ты же коллегой меня назвал.
— Так я пишу, как и ты. Только не статьи, а заметки про жизнь. —Тодди достал ещё несколько рыбин.
— О том, скольких людей споил?
Бармен со звоном опустил стакан на стойку. Нахмурился, взглянув исподлобья. Холодный тон заставил меня немного протрезветь.
— А ты уверен, что твоя жизнь интереснее моей? Давай-ка проверим... — Он повернулся к стене, на которой висел потёртый календарь: — Сейчас начало марта. Ты помнишь, как прошел февраль сего года?
— Само собой, но и бутылка ещё не пуста.
Бармен бросил на меня строгий взгляд, и я в сердцах пожалел, что начал этот разговор.
— Так что было в феврале сего года?
Я попытался уцепиться сознанием хоть за какую-то мысль. Дни текли однообразно, каждый новый мало отличался от предыдущего, не принося ни радости, ни огорчений. Наконец мысль пришла.
— Фестиваль! — торжествующе произнес я, щелкнув пальцами. — Прекрасно помню. Эйданский фестиваль, на который позвали коллеги. Огненное шоу, салюты, море выпивки. Тебе бы понравилось.
— Фестиваль, ага, — повторил бармен. — Ну и сколько дней длился этот фестиваль?
— Три вроде, но я попал на один. Может, ну его? Плесни ещё. — Я протянул бармену свой бокал, но он словно не заметил.
— Так и думал. Помнишь один день из двадцати восьми.
— Без обид, может, лучше...
— А в феврале прошлого года хоть один день припомнить можешь? — перебил бармен. — Ясное дело, нет. Одно яркое событие затмевает всё, что было до него, и всё, что произойдет после. Память несовершенна, ошибки повторяются изо дня в день, из года в год, из поколения в поколение. Вот поразмысли над этим.
Я прикрыл рот ладонью, сдерживая смешок. Бармен говорил с важностью профессора, гордо задрав подбородок. Неужели перед зеркалом репетировал?
Тодди наконец наполнил бокалы и заговорил тихо, будто нас могли услышать:
— Пару лет назад я нашел несколько исписанных старых тетрадок на чердаке, одна из которых принадлежала дядьке моему. — Тодд достал из-под стойки несколько пожелтевших тетрадей. — Так вот, он пишет, что наша память способна удержать события одного дня за месяц, если речь про текущий год. За прошлые годы мы вспоминаем только даты смерти родственников. Чего я сказать-то хочу? Мы живем в лучшем случае двенадцать дней за год.