— Ровно двенадцать? По одному дню за месяц? Не два или один день за два месяца?
— Мне нравится, что ты сомневаешься! — торжествующе произнес Тодди. — Всё так, иногда два-три дня за месяц, но что это меняет, когда некоторые месяцы выпадают из памяти вовсе? Накапливать жизненный опыт бесполезно. Мысль, озарившая в миг вдохновения, забудется навсегда, а ты так и будешь оболтусом.
— Значит, если всё записывать, то и ошибок не будет? — я хлебнул пива.
Точно же, репетировал.
— Не совсем, но, записывая каждый день, ты сохраняешь память о нём, а твои дети, читая записи, смогут вынести урок, соображаешь? Я нашел целый ящик тетрадей пятидесятилетней давности. Большую часть этих закорючек не разобрать, но я сумел соединить эти записи в одну историю. Тебе любопытно?
— Почему бы и нет? — оживился я, предвкушая историческую сводку в своем журнале. — Видимо, это тот самый день, который мне запомнится в этом месяце.
— Тебе, как журналисту, интересно докопаться до сути, я тебе, так и быть, поспособствую. Только вот всё рассказать не успею. На сколько ты приехал?
— Допустим, на месяц.
— Славно. Будешь ходить каждый день — сопьешься, а по- тому выделю тебе двенадцать дней. Слушать меня двенадцать вечеров за месяц несложно. А я покопаюсь в записях и постараюсь рассказать тебе, как всего двенадцать дней одного года изменили жизнь моей семьи и целого города до неузнаваемости!
— Пятьдесят лет назад, говоришь? Ну, рассказывай, как вы до такого докатились.
— Тьфу, да ты ж языком едва ворочаешь. Завтра начнем. Только запомни, узнав тайну города, ты станешь его частью. Не страшно? Ну, тогда ещё по одной.
День первый
Ангст 01.04
Удар холодного ветра распахнул окно квартиры на чердаке старого дома. В Бренвит пришла весна. В марте её прихода не ощущалось вовсе, лишь в апреле ожидали окончания заморозков. Непогода любила этот город: стучалась в ветхие окна, стекала по стенам каплями дождя, проникала в тела и души людей, поселяясь там навсегда. Впрочем, сгорбленные от холода, охрипшие от простуды жители Бренвита не замечали этого. Не чувствовали они запаха плесени, имели по паре запасных резиновых сапог, работали с юных лет и почти никогда не жаловались.
Ангст не считал себя бренвинцем, хоть родился и вырос в этих краях. В отличие от остальных, он не горбился и чаще смотрел в небо, нежели под ноги, из-за чего падал или врезался в прохожих. Его огненно-рыжие волосы, и без того слишком яркие для здешних мест, почти всегда были перепачканы масляными красками. Как и в то утро, когда он, посылая проклятия ветру, городу и самому Гогу, подпирал шваброй гнилые оконные рамы.
Новый порыв ветра ударил в окно, но рама выстояла, и Ангст, облегченно вздохнув, вернулся к мольберту. Несколько лазурно-синих мазков — лепестки пролески сибирской блестели под тусклым светом лампы. «Ну, хоть оттенок под цвет глаз подобрал. Вроде бы». Кисть дрожала. Обмакнув кончик в салатовую краску, Ангст наметил пару лепестков и изогнутый ствол под чашей цветка: «Она любит салатовый».
С кухни послышалось механическое пение кукушки. «Уже пять часов! Берта вот-вот придёт, а у меня тут шут не валялся». Ангст схватил мольберт, потащил в другой угол комнаты. «Освещение здесь вроде бы лучше… Да чтоб тебя!»
Кухонная дощечка, служившая палитрой, упала на ногу. «Если бы только Марк показал, как работать маслом... Если бы я начал писать эту картину раньше... Если бы...»
Потеряв мысль, Ангст подошёл к окну — дождь уже закончился. Несколько сонных прохожих неторопливо пересекали парк. Из подъезда напротив вышла маленькая старушка, волоча за собой огромную сумку. «Поспеши, старая карга, не то без тебя всю крупу разберут».
Ангст прищурился — из-за тучи пробился луч, преобразив вид за окном: в лужах заиграли блики. «А ведь это идея! Под цветком будет лужа, а в ней — отражение цветка. Вокруг сде- лаю островки подтаявшего снега и волнистые веточки, обрамляющие силуэт моей пролески». Схватив мольберт, Ангст снова потащил его, на этот раз к окну. Расшатанные доски отчаянно скрипели. «А сверху будет луч света, падающий на лепестки бутона. Для этого добавим немного жёлтого».
Посмотрев в окно, Ангст разразился хохотом — старушка барахталась в луже вместе с огромной сумкой. «Вот тебя бы я куда охотнее нарисовал». Наконец пара прохожих подняли несчастную и отвели в сторону, а Ангст в приподнятом настроении вернулся к полотну. Теперь кисть уверенно затанцевала в руках, а картина с каждой минутой преображалась под светом утренних лучей. Ангст глубоко вдохнул, унимая дрожь в руках, взял самую тоненькую кисточку и написал в правом углу: «Обезьянке на шестнадцатилетие».