«Обратная сторона рая. Официальные источники лгут — Бренвит непригоден для жизни. Смертность превышает рождаемость в три раза. Город используют в качестве помойки. Воздух и подземные воды отравлены, а жители нуждаются в экстренной эвакуации. Стоит ли процветание Эйдоса смерти невинных людей?» Перелистывая пожелтевшие страницы, я остановился на вырезках газет, раздобытых в местном архиве:
«Знаменитый художник А. Г. Унтерганг найден в квартире мёртвым в день выставки, посвященной Бренвиту. Было ли это самоубийство? Эксперты не могут прийти к единому мнению».
Фотография мужчины рядом с заголовком не оставляла сомнений: покончить с собой он мог. Слишком уж потухшим и безразличным казался его взгляд. На лице виднелись рубцы — «поцелуй Бренвита», как прозвали последствия отравления в виде акне в наших краях. «Почему же ты это сделал, Ан? Неужели мечта не оправдала себя или болезнь доконала?» Мысль о том, что Ангста могли убить, казалась абсурдной.
Рядом с блокнотом я положил благодарственное письмо из редакции и билет на вечерний поезд. Внутри что-то сжалось от досады. «Столько дней мечтал уехать отсюда, а теперь… Местные говорят, Бренвит никого не отпускает просто так. Вот и посмотрим»
Снаружи хлопнула дверь. Поежившись, я пожалел о том, как смело расположился в баре без хозяина, но шаги оказались слишком уж лёгкими для старика.
Обернувшись на лестницу, я заметил девушку в черном платье. Короткие светлые волосы покрывал платок. Незнакомка ничуть не испугалась моего присутствия. Включила свет и подошла к стойке, надевая замасленный фартук:
— Добрый день. Выпьете лучшее пиво в Бренвите?
— Ну, давайте, — улыбнулся я, узнавая в миловидной полноватой девушке черты Тодди. — Либерти, да?
— Можно просто Либи, — отмахнулась она. — Он рассказывал обо мне, да?
Я кивнул. Либи поставила передо мной бокал пива и села за стол, обхватив голову руками. Личико её было бледным, под глазами виднелись глубокие тени.
— Выглядите измученной. Я бы не стал тревожить, но вечером уезжаю, хотел попрощаться с вашим отцом.
— Опоздали, — вздохнула она. — Прощание было в десять, а церковники долго не ждут.
Я замолчал. «Меня не было всего три дня, а в последнюю встречу старик был бодр и весел, как и всегда. А впрочем, в моих бумагах найдется тому объяснение» Опустошив бокал пива, я собрал документы в стопку. Либи налила себе водки и тут же выпила, утирая выступившие слёзы.
— Простите, а от чего он?..
— Сердце. Больше не на что думать. Сами знаете, у нас вскрывать не принято. Похоронили и ладно.
Я сам взял бокал и налил пива из бочки:
— Помянем старика. Ушёл, не попрощавшись. Как знал, что приду мучить расспросами.
— Он бы не дал ответов. — Либи затянулась табачным дымом. — Ему нравилось, когда они рождались сами по себе, в разговоре.
— Заумно говоришь и красиво, как он. Тоже пишешь?
— Если бы! — Она сняла с головы платок, взъерошив волосы, и грустно рассмеялась. — Я только читаю и побеседовать люблю. Знали бы вы, как мы спорили с ним о всяком.
Либи отвернулась, прикрыв рот ладонью. Я выждал несколько минут, пока она успокоится, а затем спросил:
— Что тебя держит?
— Это моё место, — не задумываясь, ответила она. — Я здесь родилась. Откинув в сторону билет, я нашёл бланк с синей печатью.
Все цифры в графе «Показатели» были выделены красным.
— Здесь опасно. Видишь? Вас используют, травят. Ясно? Этот чёртов мост нужен лишь для того, чтобы свозить сюда отходы и сжигать здесь.
— И что? — Либи бросила равнодушный взгляд на бланк, хрипло рассмеявшись. — Добрый дядечка приехал открыть глаза неразумным овцам? Ну... спасибо.
Я опешил. Протер лоб носовым платком от выступивших капель пота. В последнее время потливость стала привычной, как и частая одышка. «Ещё бы. Дышать такой дрянью».
Опустошив бокал, Либи продолжила:
— Мы привыкли. Всегда так жили. Мост взрывают, строят и снова взрывают, полигоны растут, как грибы после дождя. Если думать об этом, некогда будет жить.
— Хороша жизнь! — Я скинул бумаги в портфель.
До поезда оставалось несколько часов, но чемоданы были ещё не собраны.