Много раз сплетались они в любовной игре и если бы не неопровержимое свидетельство ее девственности, Анхиз бы поклялся, что перед ним самая многоопытная любовница, из всех, что были и будут на свете. И куда только исчезла робкая дева. Она была неистощима и ненасытна, предельно откровенна в своем стремлении получить от него наслаждение, знала всевозможные секреты и уловки, само его тело она знала гораздо лучше него самого – и оно с радостью отзывалось на все ее ухищрения. Он давно перестал вести и лишь следовал за ней тропам наслаждений, опасно приближаясь к безднам, за которыми теряется разум, нырял с ней в омуты исступлений и взлетал вновь. Сколько раз ему казалось, что он опустошен, выжат до последней капли, но вот она тянулась к нему, и кровь закипала в нем вновь, рождая новую волну желания и наливая жаром чресла.
В последний раз они сошлись уже с ленцой, словно бы нехотя. Он неторопливо гладил ее грудь, пока она объезжала его сверху, время от времени склоняясь, чтобы сорвать поцелуи. Прекрасные черты в последний раз исказились в любовном экстазе, а затем все будто волной стерло: лицо ее странно застыло, ничего не выражая. Она протянула руку, и веки Анхиза тотчас же смежил сон.
***
Утолив свое страсть, Афродита, а это была она, погрузила Анхиза в сон. Безумное желание схлынуло так же внезапно, как и накрыло, сменившись злостью, досадой и стыдом. Пожар страсти отгорел, оставив после себя лишь горечь пепелища. Афродита запрокинула голову: «Ну, теперь ты доволен, отец?“.
Зевс [5] заронил ей в душу безудержное желание к Анхизу, наказав за то, что заставляла богов безоглядно влюбляться в смертных. Только увидела она утром Анхиза, как помутился ее разум от страсти, и как на крыльях понеслась она в свой храм в Пафосе. Там искупалась она в волшебном источнике, девственность возвращающем, а затем повелела прислужницам обрядить себя в лучшие одежды и украшения. Афродита так горела страстью, что лишь в последний момент успела одуматься и приняла личину смертной: потушила божественный свет и уменьшила рост. Теперь наконец можно было самой собой: Афродита вернула себе облик бессмертной и темная хижина сразу же озарилась светом.
Между ногами было липко. Она взяла какую-то тряпку – кажется, это был хитон пастушка – и вытерла семя с бедер. Быстро оделась и наскоро подобрала волосы. Какое же это унижение – вот так безгранично желать кого-то! В ней будто зияющая пустота раскрылась, заполнить которую только Анхизу и было под силу. А его еще и уговаривать пришлось! Когда это дитя начало что-то лопотать про жертвенник, она еле сдержалась, чтобы не закричать.
Ко всему прочему, она была неосмотрительна – она вообще ни о чем думать не могла, кроме как о желании почувствовать Анхиза в себе – и позволила зародиться новой жизни. Значит, ее первоначальное намерение незаметно выскользнуть, оставив пастуха до конца дней недоумевать, как это ему такое могло с жары пригрезиться, теперь никуда не годилось. Ничего не поделаешь. Она уже протянула было руку, чтобы разбудить Анхиза, но в последний момент застыла. Она смотрела на него как в первый раз, теперь уже без дурмана страсти и желания, застилавших глаза. Он лежал перед ней раскинувшись, такой юный, такой неиспорченный… и такой красивый. Да, Анхиз был действительно красив. Она нежно погладила покрытые легким пушком щеки, откинула смоляные локоны со лба, покрытого испариной, провела пальцем по пухлой нижней губе, задержавшись в ямочках, притаившихся в обеих уголках рта, легонько поцеловала и отошла…
Остановилась у порога, обернулась, и, нетерпеливо щелкнув пальцами, разбудила его:
– Что-то совсем ты заспался, Анхиз из рода Дарданов! Быстрее вставай и скажи, узнаешь ли теперь свою деву-невесту?
Анхиз рывком сел на ложе. Сначала он непонимающе моргал и щурился на залитую ярким светом фигуру, задевающую головой балки потолка, а потом пришло понимание. Он замер от испуга, а затем распростерся у ног Афродиты, прикрыл глаза рукой и забормотал:
– Прошу, пощади, пощади меня! Ведь сразу понял я, что ты – богиня! Я ведь тебе алтарь воздвигнуть хотел. Прошу, сжалься, надо мной, не дай впредь жить бессильным! Все знают: не будет сил у мужчины, разделившего ложе с бессмертной богиней!
– Успокойся! И встань. Не пугайся ты так, олимпийцы к тебе благосклонны. Ну и мне угодить ты сумел. Ты славный мальчик, и красивый ты очень. Недаром юноши вашего рода уж не раз вниманье богов привлекали. Больше всех из рода людского на нас вы похожи. Так, пленившись красой Ганимеда украл его Зевс, а розоперстая Эо в Тифона[6] влюбилась. Но не бойся! Никто: ни я, ни боги другие, не причинят тебе зла… Знай же, что в наших страстных объятиях приняла я сына под пояс. В время свое он над троянцами властвовать станет. Имя пусть ему будет Эней [7], потому как бедою ужасной постигнута я, в объятия смертного павши. Тяжкий позор пред другими богами навлекла я теперь на себя…
Анхиз встать не решился, но теперь уже сидел на коленях. Хотя первоначальный ужас и отпустил его, он все равно со страхом внимал этому залитому светом божеству и дивился про себя, неужели они только что делили ложе. А она продолжала:
– Мальчик этот даст начало для славного рода. Он будет очень красив и видом подобен бессмертным. Поначалу его воспитают горные нимфы, а лет в семь лет отдадут тебе. Да, если спросят тебя, кто мать его, скажешь, что нимфа, из тех, что в этих горах обитают. Сам ты ни о чем не тревожься, возвращайся, и живи ты, как прежде. Всего-то теперь у тебя будет вдоволь. Одного только требую я, обо мне ты должен молчать. Ты понял меня? Поклянись! – она прошила его взглядом синих глаз.