— Я всего боюсь! Боюсь сказать что-то лишнее. Боюсь обидеть! Боюсь постоять за себя! Я ничего не могу сделать сама! Вот! — резко задираю рукав пальто и показываю Ани запачканный кровью бинт.
— У меня даже на это не хватило смелости! Ох, как же я презираю и ненавижу себя! — я вкладываю в эти слова всё презрение и ненависть к себе, которые носила долгие годы тяжким грузом в душе.
Я снова подношу стакан ко рту и возвращаю его на стойку уже наполовину пустым.
Ани серьёзно смотрит на моё забинтованное запястье, которым я беспорядочно трясу в воздухе, уже не заботясь о том, что его увидят и что обо мне подумают. Она, без сомнения, давно его заметила.
— Нет, моя дорогая. Как раз наоборот. У тебя хватило смелости, чтобы этого не сделать, — со странными нотками в голосе произносит она.
— Правда? Вы действительно так думаете? — мой язык совсем перестаёт меня слушаться, но голова ещё понимает, о чём говорит Ани.
Ани, не говоря ни слова, снимает с левого запястья дорогие часы. Под их широким кожаным ремнём она скрывает шрам.
— Вы тоже!? — я пытаюсь сосредоточить взгляд на шраме. Он двоится, и мне сложно его разглядеть.
— Тоже. Вот только у меня, в отличие от вас, не хватило смелости жить дальше. Но судьба распорядилась иначе, и я благодарна ей за это, — улыбается Ани, и её глаза становятся влажными. Она моргает ресницами и быстро исправляет ситуацию, скользнув кончиками пальцев под нижними веками, убирает первые слезинки.
Я закрываю лицо ладонями. В моей голове крутится винт вертолёта. В ушах звенят колокольчики.
— Я не знаю, что делать. Я стою на краю пропасти и не вижу пути вперёд, и у меня нет пути назад. Мне страшно, — признаюсь я, не ожидая совета и заранее зная, что никто не может мне помочь, кроме меня самой.
— Что ты хочешь от своей жизни? — задаёт Ани понятный вопрос, который ставит меня в тупик. Я уже давно задаю его себе и никак не могу найти ответа.
Я отрываю ладони от лица и пытаюсь задуматься. Не получается. В голове царит пустота. Голос внутри тоже молчит. В глазах всё двоится и кружится. Моя рука нащупывает стакан и подносит его к губам. Рот пытается отпить виски, но промахивается.
— Я не помню, — честно признаюсь я и с горечью смеюсь, не своим смехом.
— Я так давно делаю то, что хотят от меня другие, что уже не знаю, что хочу сама, — то, что я говорю Ани, — горькая правда и моё личное оправдание, за которым я прячусь, как за щитом.
Но я не говорю ей, что мне, конечно, легче винить других, перекладывать на них свою вину. Но пора бы мне наконец перестать жаловаться и ныть, быть честной с собой и взять на себя ответственность за свои поступки.
Кто заставляет меня делать то, что хотят другие: мама и её подруга, Грег, Бенни? В конечном счёте, я ответственна за своё поведение и поступки, которые совершаю. Если я это делаю, значит, я этого хочу, мне это подходит, и мне нужно в этом признаться. Мне проще так жить, делать то, что хотят другие. Нелегко делать то, что хочешь сам, нелегко сказать другим «нет».
Свои мечты и желания надо заслужить — чем-то пожертвовать ради них, бороться за них, отстаивать их. Хочу ли я этого? А может быть, я слишком ленива, чтобы отстаивать себя и свои желания? Мне было удобно так жить до сих пор. Мне удобно ничего не делать, прятаться в своей норе и не выходить из неё. Мой выбор всегда рядом со мной, а я ничего не делаю со своей жизнью, просто плыву по течению, как безвольный бумажный кораблик.
— Тогда что могло бы сделать тебя счастливой? — не сдаётся Ани. Она прерывает мои безжалостные размышления очень болезненным для меня вопросом.
— Счастье? Что это такое? Очень хотелось бы узнать, — отвечает невнятно чей-то незнакомый мне голос, кажется, мой. Я громко вздыхаю и залпом допиваю содержимое стакана.
— Я хочу быть свободной, любимой и любить, — я вкладываю в эти слова всю душу и оставшиеся в теле силы, и, наверное, поэтому моё желание звучит как мольба — моя последняя мольба.
Мои ладони больше не хотят держать тяжёлую голову. Руки сдаются и разъезжаются в стороны, голова падает на деревянную столешницу барной стойки. В глазах темнеет. Мне хочется раствориться в бесконечной бездонной темноте, окружившей меня.
Глава 7
Глава 7
— Соня, Засоня, просыпайся! — слышу ласковый женский голос и чувствую лёгкое прикосновение к моему плечу. Я боюсь открыть глаза. А что, если всё это сон, и я всё ещё в Нью-Йорке? Я открываю глаза и, увидев лицо Ани, облегчённо вздыхаю. Значит, не сон.
— Мы уже в Цюрихе, — торжественно сообщает Ани. Её синие глаза сияют радостью.
Я смотрю в овальное окошко иллюминатора. Сквозь мокрые точки на стекле расплывчатыми полосками горят жёлто-красные огни аэропорта.