— Извини. Поговорим об этом в другой раз, Воробушек. Я уже опаздываю, — кряхтит Грег, натягивая туфли.
Моя надежда превращается в пепел. Я понимаю, что он точно не останется. На меня накатывает волна отчаяния. Я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу оставаться одной.
— Грег, но какая может быть встреча в пятницу вечером? — мямлю я и ненавижу себя за это, внутренне понимая, что он не останется.
— Встречаюсь с коллегой, — следует лаконичный ответ, очень болезненный для меня.
— Почему ты никогда не берёшь меня с собой? — не сдаюсь я, и одновременно чувствую себя дурочкой, которая цепляется за сухую ветку, которая вот-вот сломается.
— А если узнают? — возмущённо смотрит на меня Грег.
— И что же в этом плохого? — еле сдерживаю возмущение в голосе, мне становится обидно за себя. Я подсознательно понимаю, что придёт время признаться себе в правде, которую я сейчас не хочу видеть.
— Ну, ты же знаешь моё отношение к служебным романам. Что обо мне подумают? К тому же, ты прекрасно знаешь, как я хочу этого повышения. Я потенциальный кандидат на место Эрика. Мне не нужны проблемы, — очень доходчиво, уже в который раз, объясняет мне Грег.
«Что?! Это он наши отношения называет проблемами?!» — внутри всё переворачивается от возмущения, но я молчу, стиснув от обиды зубы.
Грег смотрит на часы.
— Вот чёрт! Уже опаздываю! — он нервничает и даже не пытается скрыть это. Я никогда не видела его таким.
Я пытаюсь превратить свои чувства в слова, но у меня не получается это сделать.
Он подходит к кровати. Я не сдаюсь и в ожидании прощального поцелуя складываю губы бантиком, но вместо него получаю дружеский чмок в лоб.
— Хорошего вечера, Воробушек, — доносится уже из коридора.
Входная дверь громко хлопает. Я вздрагиваю. Грег ушёл.
Одна. Опять одна. Ненавижу быть одной! Мой взгляд падает на мокрое полотенце на полу. Я делаю над собой усилие, чтобы не подняться и не отнести его в ванную комнату. Сейчас я ненавижу порядок, к которому меня приучали с детства. Если бы я не была такой правильной и послушной, возможно, мне было бы легче жить и наслаждаться своей жизнью.
Рука сама тянется к выключателю. Цак! Темнота.
Уже битый час кручусь в кровати. Вот напасть — не могу заснуть. Подушка пахнет Грегом. Лежать голой в постели некомфортно, но вставать и надевать пижаму не хочется. В голову лезут мысли о Греге и вопросы, на которые нет ответа. Почему он так изменился? За последние несколько месяцев он ни разу не остался на ночь. Почему? Грег! Грег! Грег! Он мой единственный друг и любовник — нить, связывающая меня с внешним миром.
Под ухом на тумбочке тикает Шуршунчик — мой настоящий, верный друг. Делаю последнюю попытку сконцентрироваться на его тикании и уснуть. Обычно это у меня хорошо получалось, но не сегодня. Я улыбаюсь. Всегда улыбаюсь, когда вспоминаю, как купила его несколько лет назад в маленьком антикварном магазинчике в Сан-Франциско, когда путешествовала с отцом по Калифорнии. Как же я была тогда счастлива. Будильник был изрядно потрёпан временем, но тикал исправно. Его точности позавидовали бы многие современные часы. А главное, он звенел по утрам так, что просыпался весь дом. Только этот бандит мог вырвать меня из объятий крепкого утреннего сна. Его равномерное тикание всегда успокаивало и помогало мне заснуть, но не сейчас.
Заставляю себя подняться с кровати. Какой смысл ворочаться, если не получается заснуть?
Касаюсь ступнями старого шершавого паркета. В комнате темно.
Нащупываю дверцу бабушкиного антикварного комода и привычным движением вытаскиваю фланелевую пижаму. Натягиваю её и шлёпаю в гостиную. Как обычно, натыкаюсь в темноте на антикварные препятствия. Вместо того чтобы включить свет, ругаюсь и бурчу.
Моя огромная пятикомнатная квартира в старом фешенебельном районе Нью-Йорка досталась мне по наследству от родителей. Знаю, большинство обитателей Нью-Йорка продали бы душу за то, чтобы жить здесь. Но не я. Квартира всегда казалась мне безликой и неуютной. Мама напичкала её антикварной мебелью, старинными вещицами и картинами, принадлежащими нескольким поколениям нашей семьи. Настоящий фамильный склеп. Именно так я себя здесь и чувствую — вою от одиночества и плесневею.
Наконец, добравшись до большого окна в гостиной, вскарабкиваюсь на широкий деревянный подоконник и, прильнув щекой к холодному стеклу, жадно слежу за жизнью обитателей окон дома напротив. В последнее время я часто этим занимаюсь. Знаю, что подглядывать — это не самое пристойное занятие, но там бурлит жизнь. Кто-то готовит ужин, кто-то играет с детьми, кто-то занимается любовью, а кто-то веселится в шумной компании друзей. А меня окружает звенящая тишина. Как же мне надоела эта тишина! Хочется позвонить, а звонить некому. Хочется куда-то пойти, а пойти некуда и не с кем.