Холодный Гольмос — сгусток звездной пыли –
ночною мглой сиянье солнца скрыл,
и злобный ветер песнь оледененья
над миром остывающим завыл.
На полюсах взбухали шапки льда,
все дальше расползаясь по земле
пластом километровой толщины.
Шел снег земной — изящные кристаллы,
как это совершалось испокон,
к нему вдобавок снег из звездной тучи
земные зимы слил в сплошной эон.
Ледовый панцирь Арктика ковала.
Под эту исполинскую лепешку
шестнадцать тысяч зим, лишенных солнца,
Европу уложили. Понемножку
тянулись люди к югу, покидая
свои технические цитадели,
культуру берегли, но неуклонно
в оцепененье варварства коснели.
Двенадцать тысяч лет, как дикари,
на свалках замершей аппаратуры,
все ждали воскрешения зари,
земных лесов и царствия культуры.
И воротились пряжа и колеса,
натурхозяйства. Люди род за родом
к пейзажам ледниковым приучались,
к преодоленью трудностей, к невзгодам.
Холодный Гольмос двигался от солнца,
но человек доголдонских веков
считал тот черно-угольный покров
недвижущейся траурной вуалью.
Галактику укрывший вдовий плат,
он каждый вечер появлялся в небе.
Смещаясь, черно-угольный покров,
по мере удаленья от Земли
как будто уменьшался год от года,
утратив сходство с траурной вуалью.
И постепенно прояснялось Солнце.
Прошел еще десяток тысяч лет,
и траурный покров почти исчез,
и небеса опять озарены,
и полилось сияние с небес,
и тают льды, и новым поколеньям
дарованы все милости весны.
61
С большим трудом я изобрел экран,
который создают лучи двух типов.
Придумал, как фиксировать его
в пространстве, милях в трех от корабля.
А после третьим видом излученья
послал на мой экран изображенья.
В космической кромешной пустоте
я сотворил иллюзию стены —
стены, кинообоями покрытой.
А на обоях размещал я лес,
озера в лунном свете, горы, город,
порой я выпускал туда толпу
прошествовать под флагами победы.
И эти иллюзорные обои
закрыли от людей постылый космос.
Сложил я заградительную стену
и вдоль другого борта корабля.
Шикарный получился коридор!
Так новыми химерами голдондер
отгородился от громадной пасти,
зиявшей бесконечных девять лет,
коловшей нас копьем и светом игл
и наконец исчезнувшей из виду.
Но даже иллюзорное тканье
нуждается в содействии людей.
Основа есть, теперь нужны мечты,
но люди-потребители пусты,
их пустота бездонна и жадна,
а как заполнить то, в чем нету дна?
И я попал под жернов пустоты.
Меня загнали в самый дальний угол,
грозят мне смертью, требуя ответить:
откуда на экранах пустота?
Причина — отбиваюсь я — проста.
Собой экран должны вы заполнять.
Волною временной непоправимо
разбита Мима, как Шалтай-Болтай.
Его собрать не может даже рать.
А я не Мима, чтоб заполнить вас.
Перед бездонной пустотой я пас.
Я, как штукарь, на голове стоял,
что с точки зренья духа есть паденье.
Но без поддержки трюк зазря пропал.
Впустую я потратил вдохновенье.
62
Блюдем порядок. Лекцию о гупте
читаю я космическим курсантам.
В окно обзора тихо смотрят солнца.
Но мы-то знаем, что любой из этих
рентгеновских костров гремит, как гром,
в дыре пространства, в беге круговом.
Я слушаю, задумавшись, их грохот.
Так, верно, барабаны бьют в бою,
в котором свет извечно спорит с тьмой.
И, жалкий, сам ответы я даю
на все вопросы, заданные мной.
— Тогда новейший, свежий взгляд на время
плюс расширенье тензорной системы
открыли нам предельно ясный путь
к раздельной симметрии, упростив
ее согласно «гупта через кви».
И не было открытия полезней
для путешествующих по небесной бездне.