И тысячи взрыдали,
и сотни порешили:
судьбу избыть нельзя.
Уж двадцать лет, как вышел
голдондер Аниара
из гавани Земля.
Но многие молчали,
а кто-то вдруг промолвил:
- Ведь это — западня.
Мы двадцать лет томимся,
а это море смерти
проходит свет в полдня. —
Никто не засмеялся,
а кое-кто заплакал.
Ведь это — западня.
Шеф-аниарец кончил бал,
взмахнув жезлом вождя.
И вот по сотне лестниц,
молчание храня,
народ домой уходит.
Да, это — западня.
83
Песнь распада
Несчетные сонмы молекул от стен Ниневии
рассеялись в мире, распался могущества град.
Но львов и жрецов изваянья как будто живые —
в болячках, в коросте и в язвах — покуда стоят.
Их образы, камень, храни: да не сгинут в пустыне,
где львиную гриву вылизывают времена,
слизнули царицу сирийскую — нет и в помине,
и ханьскую башню истлила столетий слюна.
Извечно увечило время и все сокрушало.
Лишь розам кладбищенским пиршество тления — сласть,
лишь сорные травы растут, как змеиные жала,
волчанкой изъедена волка гранитного пасть.
И люди, что камни, подвластны законам распада.
Двуличным ужасен распавшихся тел аромат.
Как дыры, прожженные в лаве, истекшей из ада,
так видит тела, проницая, познания взгляд.
Гниющие цитры, сорвавшие голос тромбоны
о сфинксе поют, изъязвленном проказой песков,
утешно для тех, чей уклад исчезает исконный,
подобно камням, раздробленным клыками веков.
84
Однажды астроном нам показал
галактику, куда-то улетавшую.
Молились люди, на колени став:
— О боже мой, пошли сюда заблудшую! —
Они обожествляют галактавы.
Я, слыша их молитвы, вспоминал:
сестрица Нобия однажды рассказала,
как на высокогорье Дораима
улавливали телезеркала
галактику, соседку Андромеды,
и увеличивали блеск ее стократ,
и ясной ночью восемь городов
дивились этой рыбе золотой.
85
Галактика есть колесо
светящегося дыма.
Дым — это звезды.
Это — звездный дым.
Понятно?
А как еще сказать? Где взять слова?
Слова, чтоб обозначить поименно
все содержимое такого колеса?
Богаче всех известных языков
ксиномбрский: целых три мильона слов.
В галактике, которую ты видишь,
почти что сотня миллиардов звезд.
А может человечий мозг вместить
три миллиона слов?
Не может.
Понятно, да?
И все же непонятно.
86
Гондская песня
Является бог среди роз,
о царствии роз возвещая.
Богиня средь лилий грядет.
Спят люди, богам не мешая.
Забавные феи снуют.
Готовятся краски из гнили.
Ждет красок фиалковый бог.
Фиалки на царство вступили.
Вот канем мы в рощу богов
и станем землицею черной,
и боги пучками цветов
распишут тот грунт животворный.
Чем меньше на свете людей,
тем пуще блаженствуют боги.
Мы таем, как снег от дождей, —
пролетье у них на пороге.
87
Шло время. Перемены проявлялись
в потертости обивок и ковров.
Душа убога, бесприютен дух,
бессильем оба скованы, сидят
в космокомфорте скучном и убогом,
который был когда-то нашим богом.
Нам надоело обожать удобства,
достигли мы вершин комфортофобства.
Пронзают время дрожью боль и муки —
мы ими утешаемся от скуки.
Чуть слово или танец станут модны —
их тут же сбросит новый фаворит
в поток бесплодных дней, гнилой, безводный;
в поток, что к Смерти свой улов влачит.
Ленивые мозги — себе обуза.
И духи книжных полок в небреженье
стоят спиной к мозгам, груженным ленью, —
им и без клади мысли хватит груза.