Прелестная Она и Любимый Предатель
Она отсидела за него два года в тюрьме за мошенничество. Он хакерскими уловками воровал деньги крупных кампаний, проводя операции с ее компьютера.
Знал ли он, что этим может закончиться? Конечно знал. Он любил ее? Конечно любил, но она любила его больше.
Она взяла все на себя, он ни разу не дал о себе знать, ни во время следствия, ни во время суда. В тюрьме ей никто не писал, никто не навещал.
Она много читала, истязала себя физическими нагрузками, много писала и все больше молчала. Два года молчания. Она боялась услышать свой голос в этих застенках. Как-будто нет голоса и ее нет здесь.
Иногда на задумчивом лице проскальзывала мимолетная улыбка - она вспоминала о нем...
Раньше он всегда был физически с ней, но мысленно в виртуальных алгоритмах. Когда человек незаурядно ума, у него совсем другой взгляд, такие люди смотрят осмысленно и отстраненно.
Хакерские схемы рассеивались и он смотрел на нее удивленно, словно изучал заново или присматривался к ней. Они говорили о снежных склонах гор и сладости белого вина с привкусом изюма.
Он сказал, что еще немного и они будут там, где сейчас их мечты. Она умиленно и недоверчиво улыбалась, глупая, она ведь не знала всего. А он и не говорил, тайна должна быть доступна не всем. Один он и нес свой крест, немного сутулясь под его гнетом.
Прошло два года... В пыльную квартиру она принесла затертую толстую тетрадь с мечтательными сочинениями и раздевшись, принялась разглядывать себя в зеркале.
Тело огрубело, кожа стала темнее, контуры изменились от ежедневной прокачки. Ей захотелось в душ, смыть с себя гадкий тюремный след. Она долго мылась и плакала, нанося мыльную пену слоем за слоем, ей все казалось мало.
Ночью слезы омывали подушку. Странно, за два тюремных года она ни разу не заплакала. Теперь слезы лились по покрасневшим щекам, горькие, соленые капли пробудившейся души.
Целую неделю она мыла дом и плакала на мокрый пол, на тазы с бельем, на пыльные зеркала и китайский сервиз. Ей до сумашествия хотелось чистоты. Она обманывала себя, ей хотелось чистоты духовной, душевного спокойствия.
По вечерам, выкупавшись, она заворачивалась в шерстяную белую тунику и перехватив волосы вязаным тюрбаном, пила базиликовый чай с лимоном. Почему-то очень хотелось курить и писать, писать, писать, заливая слезами свежие чернила.
Через месяц на пороге появился он. Услышав стук, она интуитивно узнала его. Прежняя чувствительность улетучилась, она снова окаменела. Он деловито зашел в кухню. Рассказывал о деньгах, теперь у него их было много. Она разгадала его - он боялся посмотреть ей в глаза.
Она села, смотря на стену с мозаикой парижских улочек. Он замолчал. "Да, я вижу, она старается скрыть свои чувства, но глаза, в них вся мука. Боже какие у нее правдивые глаза. Такие горькие и обреченные." Ему хотелось уверить ее, что все позади. Он был упрямым сумашедшим, да, он был уверен, что они снова будут вместе. Он знал, что просить прощения слишком банально, нужно просто ждать, когда она вернется к нему. Снова ждать. Он ждал ее два года, теперь снова терпеть, сколько бы не продлился срок ожидания. Он пробыл двадцать минут, оставил стопку купюр и ушел. Не мог выносить ее молчания и говорящих глаз.
Она проплакала до рассвета за кухонным столиком. Волосы растрепались, ресницы взмокли и слиплись. Опустошив себя слезами, она забылась долгим сном, проснувшись лишь на следующее утро.
Она сделала модную прическу с эффектом шелковых волос, они почти достигали пояса, иногда заплетала косы. Полюбила апельсиновые круассаны и капучино с лавандой. Искорка женственности загорелась в ее глазах при входе в магазин итальянского белья. Купила два комплекта в ярком цвете. Пусть никто не видит нательной прелести под уютным костюмом персиковой шерсти. Одна, но ей стало легко, появился вкус к жизни. Ее стали задевать маленькие телесные удовольствия.
Он опять приходил, ночью. На нем была черная футболка, узкие спортивные штаны и бежевый тренч. Она сразу отметила в нем возбуждение. Пьян. И смотрит так, как-будто хочет что-то важное сказать, но не решается, еще не время. Он пил воду из графина, она искала в полутьме рубашку, чтобы укрыть от его глаз тело в цвете марсала. Тогда он задумал поцеловать ее. Он приблизился, она отпрянула к стене, он подошел к ней тело к телу. Она открыла было рот, обнажив оскал с щербиной. Он затрясся, его всегда обжигал контраст между ее чопорным лицом и распутной щербиной в обнаженной улыбке. Он целовал с хмельной силой, сдерживая ее сопротивление.
Плоть с разумом сошлись в молниеносный конфликт. Тело дрожало перед победой разума, она все же оттолкнула его, переводя дыхание. Сквозь опьянение он рассмотрел во взгляде пропасть между ними и со злостью вздохнув покинул ее дом. Этой ночью она не плакала. Только очень хотелось писать, в ее рассказах не хватало таких страстных поцелуев.