Прошло два дня, два мучительных, изматывающих дня. Лев Кириллович не давал о себе знать, стало быть он обиделся – и привычные отношения навсегда разрушены. Чувство вины не только не оставляло Весту, но с каждым часом увеличивалось. Ах, еслибы был кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь с кем бы она могла поделиться, кто бы разъяснил ей как быть, возможно трагедии бы не случилось! Но…
Занятия тянулись очень медленно, а ей так нетерпелось уйти. Остановилось время, но минута за минутой дни проходят и наконец она свободна.
Веста спешила, какая же длинная дорога, когда же она кончится!
Лев Кириллович с супругой жили в небольшом, красивом, светлом доме в семь комнат. Достаток у семьи был довольно приличный, чтобы жить ни в чем себе отказывая, но без излишков. Двор встретил Весту ухоженным газоном по правую и левую сторону, дорожка от забора до двери была выбелена по краям белилами. Все чисто и аккуратно без претензии на индивидуальность. Комнаты были выдержаны в стиле ампир, барокко, винтаж, рококо, английском стиле и стиле хай тек. Все идеально, ни к чему не придраться, как в журналах.
- По журналам и проекты делали – с достоинсвом говорила Татьяна Алексеевна Весте, ознакамливая ее с домом, что было ее гордостью, как и дети, как и муж. - Лева тебе книгу обещал? Но я, право, не знаю есть ли у нас такая. Скоро Лева прийдет, он сам тебе покажет.
Тата никогда не вмешивалась в дела своего мужа, она ровно ничего не смыслила в литературе и в его служебных делах. Все что ни делал Лева его критике не подвергалось. Она была уверена, что лучше, чем муж, ей, Тате, никогда ничего не предпринять.
В гостинной Весту уже ждал красиво сервированный стол для чаепития. Ажурная воздушная скатерть покрывала стол, стол украшал сервиз красивого голубого в белую крапинку фарфора, белоснежные салфетки, завернутые в причудливую форму и букет из бело-желтой композии роз завершал образ чайного столика. Тата усадила гостью за стол и принялась потчевать родственницу различными кушаньями: восточные сладости, пахлава, сушенные фрукты, варенья, свежие сливки, печенья, два вида чая: индийский и английский…
Хозяйка исполнила полный ритуал гостеприимства, говорили ни очем и о чем только не говорили. Веста слушала, ела, пила, говорила машинально, плохо отдавая себе отчет в словах и действиях. Ее мысли были далеки, очень далеки и вряд ли бы они вызвали у хозяйки такой покровительственный вид и радушие, которые она изучала теперь.
Но настала долгожданная минута, послышался шум в прихожей и через несколько секунд на пороге гостинной показался Лев Кириллович Меньшов. Лева ничем не выразил смущения при виде гостьи, выражение лица его говорило о приятном удивлении и он как обычно по-отечески поцеловал Весту в лоб.
За чаепитием последовал тщательно продуманный Татой обед и закончился восклицанием Таты: «Лева, покажи Весточке наш сад – и уже обращаясь к Весте добавила – мы каждую неделю приглашаем садовника подправить кое-что.»
Итак Лев с Вестой очутились в саду. Вечерние сумерки уже начали подбираться и постепенно окутывали сад, развесистые деревья, Весту, Льва Кирилловича.
Молчание длилось до середины сада и тут Веста не выдержала: Я, Лев, хотела извиниться перед тобой за тот случай. Как я уже поняла, ты ни в чем не виновен, это я исказила. – Веста запнулась - извратила все … - и опустила голову, не смея взглянуть Льву в глаза.
Чуть заметная улыбка, всего на секунду пробежала по его лицу. Улыбка эта выражалась не сколько движением губ, сколько глазами. Будь Веста поуверенее и глядя Льву в глаза при своем признании, она непременно уловила бы ее, не умом, а чувственностью. Но слепота стыдливости запеленала Вестины глаза и разум.
- Я должна, я обязана объяснить… - начала Веста, но тут почувствовала цепкое горячее объятие и Лев уверенным, резким движением притянул ее к себе и страстный, жадный поцелуй обезоружил Весту, сметая все мысли на своем пути и не давая опомниться…
С этого дня жизнь Весты изменила свой ориентир. Всепоглощающая страсть сменялась муками раскаяния. Ничто не могло отвлечь ее от внутренней эмоциональной перегрузки. Новая жизненная, неожиданная тайна сменила полярность ее сознания. Веста знала, что прежней ей уже не стать. Нервное напряжение давало о себе знать: она стала раздражительна, обидчива, слезлива. Любое слово однокурсниц по отношению к Весте внушало ей какой-то двойной смысл, и смысл скорее обидный и обличающий ее в безнравственных поступках. Мнительность ее доходила до болезненности - она терялась, покрывалась багровыми пятнами, в горле выростал комок и голос начинал дрожать. Ночь превращалась для Весты в мучение, она долго не могла заснуть, а засыпая через час/два просыпалась, спасаясь от ужасных навязчивых сновидений.