— Напоминаю ещё раз, — произнёс Плотников, глядя только на Кравцова, — ваша задача разведка, оценка угрозы, первичный доклад. Если внутри опасно, людей не кладёте. Поняли?
— Так точно, — ответил Кравцов и поглядел на объект. — Связь держим до потери сигнала, время внутри не больше сорока минут.
— Сорок минут, — повторил Плотников. — Потом выходите вне зависимости от результатов.
Лебедев поднял голову. Рот у него дёрнулся, будто он хотел возразить, но всё же заговорил спокойно:
— Если структура действительно неевклидова, то времени может понадобиться больше. Мы даже не знаем, как там распределено пространство.
Плотников посмотрел на него холодно.
— Профессор, мне не нужен доклад в терминах. Мне нужен ответ, угрожает эта штука стране или нет.
Учёный сжал губы и кивнул.
— Постараемся понять.
Кравцов шагнул к проёму первым. Фонарь на шлеме высветил гладкий коридор с треугольным сечением. Стены казались металлическими, но без швов, заклёпок и следов обработки. Поверхность слегка мерцала, как лёд под тонким слоем воды. Ни инея, ни конденсата, ни малейшего следа мороза внутри не было, хотя снаружи трещал тридцатипятиградусный холод. Павлов поставил у входа ретранслятор, проверил индикатор и коротко доложил:
— Канал устойчивый. Внутри должен тянуть метров на сто.
— Двигаем, — кивнул Кравцов.
Они вошли цепочкой. Сначала Кравцов, за ним Дронов, потом Лебедев и Алиев, затем Павлов и Зорин. Свет фонарей скользил по стенам, но не давал привычных теней. Лучи словно растекались по поверхностям мягким свечением, и расстояние впереди невозможно было определить взглядом.
Воздух внутри оказался тёплым и совершенно неподвижным. Ни сквозняка, ни малейшего движения. Это было странно само по себе, учитывая, что за спиной зиял открытый проём, а снаружи ветер гнал позёмку и температура не поднималась выше минус тридцати пяти.
Лебедев машинально сделал глубокий вдох и нахмурился. Воздух не пах ничем. Вообще ничем. Ни металлом, ни пылью. Абсолютная нейтральность, какой не бывает ни в одном замкнутом пространстве. Даже в стерильных камерах лаборатории чувствуется хотя бы запах самого человека. Здесь же нос не улавливал ровно ничего, и это ощущалось как глухота, только обонятельная.
— Тепло, — заметил Дронов, расстёгивая верхнюю пуговицу маскхалата. — Градусов двадцать, не меньше.
Алиев достал из нагрудного кармана маленький термометр и поднёс к глазам, сощурившись.
— Двадцать два. Интересно, откуда здесь такая температура?
Никто ему не ответил.
Лазерный дальномер в руке Зорина мигал цифрами, которые менялись без всякой логики. Он перевернул прибор, постучал по корпусу костяшками пальцев и снова нажал кнопку. Экран мигнул. Двести сорок один метр. Он направил луч на ту же точку, не сдвигая руки ни на миллиметр. Семнадцать метров. Потом сто два. Потом символ ошибки.
— Пятьдесят метров… восемьдесят три… девятнадцать… — пробормотал он и тряхнул прибор. — Хрень какая-то. Я ведь его перед выходом калибровал.
Лебедев остановился и посмотрел на экран.
— Нет, прибор исправен. Просто луч идёт не по прямой.
— Это как? — спросил Павлов.
Учёный провёл лучом вдоль коридора и нахмурился.
— Могу предположить. Если просто, то пространство внутри искривлено. Для луча здесь нет привычной прямой линии. Он идёт туда, где путь короче по местным правилам, а не по нашим.
Связист усмехнулся нервно.
— По-русски можно?
Лебедев на секунду задумался.
— Представь, что идёшь по льду, а под снегом ямы и бугры. С виду ровно, а шагать прямо не получается. Вот и луч здесь идёт так же.
— Да уж, весело, — буркнул Зорин.
Через несколько минут коридор вывел их в огромный зал, от размеров которого у Павлова вырвалось матерное словцо.