Лебедев резко бросил:
— Если будем тянуть, можем попасть в другой градиент.
— Твою мать!
Кравцов стоял секунду, потом коротко скомандовал, решив для себя:
— Поднимаем аккуратно.
Они взяли Дронова под руки. Его тело стало тяжёлым, словно потеряло внутреннюю опору. Он пытался идти, но ноги не слушались. Боец больше всего походил на пьяного.
— Что-то я совсем…
Кравцов попытался успокоить, хотя и сам не верил в свои слова.
— Всё будет нормально, вася.
Они двигались медленно, почти таща бойца. Дронов дышал с хрипом, каждый вдох давался с трудом.
— Холодно… — прошептал он.
Алиев посмотрел на него.
— Здесь не холодно.
— А мне холодно…
Через несколько шагов его тело обмякло. Голова повисла. Создалось такое впечатление, будто кто-то взял и выключил лейтенанта одним простым движением.
— Вася, — позвал Кравцов.
Ответа не было.
Лебедев посмотрел на его лицо, сощурившись.
— Он умер.
Алиев закрыл глаза на секунду, но тут же открыл их снова, словно боялся даже этого безобидного действия.
Майор медленно отпустил тело. Оно осталось лежать на поверхности, которая для них всё ещё была полом, а на самом деле являлось потолком.
— Чёрт, — выдавил он глухо.
Они стояли над телом несколько секунд, не зная, что делать дальше и как быть. Потом Кравцов резко повернулся вперёд.
— Идём.
Они оставили Дронова позади, как и Павлова, продолжая идти по спирали, которая уже почти полностью перевернула их восприятие. Теперь каждый шаг давался тяжелее не только физически.
Они шли дальше молча. После смерти Дронова никто не пытался говорить лишнего. Даже дыхание старались держать ровным, будто громкий звук мог что-то нарушить. Спираль всё так же закручивалась, а поверхность под ногами незаметно переходила в стену, потом в потолок, но тело упрямо воспринимало это как обычный путь вперёд. Только голова иногда предательски кружилась, и приходилось цепляться взглядом за спины впереди идущих, чтобы не потерять ощущение направления.
Зорин шёл последним. Он держал автомат низко, почти у бедра, и время от времени оглядывался назад. Не резко, а короткими, быстрыми взглядами, какими обычно проверяют слепые зоны. После гибели Павлова и Дронова замыкать колонну оказалось куда неприятнее, чем он ожидал. Слишком много оставалось позади. Слишком пусто.
Он бросил очередной взгляд через плечо и нахмурился. Что-то изменилось. Не сразу понял, что именно, но ощущение было таким отчётливым, что он замедлил шаг, потом остановился вовсе. Поверхность коридора за ними была чистой. Он помнил, что тело Павлова осталось на сорок четвёртом шагу от входа в спираль, а Дронова, шагов через двадцать после. Он считал. Он всегда считал шаги. Это было профессиональной привычкой сапёра, у которого от точности отсчёта зависит, вернётся ли он домой.
— Товарищ майор.
Кравцов обернулся. Зорин кивнул назад.
— Тела.
— Что с ними не так?
— Их нет.
Майор не переспросил, не усомнился. Он просто прошёл несколько шагов обратно, вглядываясь в тусклый изгиб спирали, и несколько секунд стоял неподвижно. Алиев тоже обернулся, всматриваясь в пустоту. Коридор был прямым на всём видимом протяжении. Никаких тебе ответвлений, никаких ниш. Только гладкие серовато-чёрные стены и пол, плавно переходящий в потолок.
— Не понял, — произнёс биофизик. — Мы же их оставили… там.
Пусто. Ни Дронова, ни Павлова. Даже следов не осталось, словно их никогда и не было.
Лебедев повернулся, прищурился. В который раз он выругал себя за то, что оставил очки в палатке. Спешка, необычность ситуации, желание быстрее оказаться внутри, прикоснуться к тайне. И вот теперь он стоял посреди чужеродного объекта с размытым зрением, пытаясь разглядеть то, что, возможно, и не предназначалось для человеческих глаз.
— Я смотрел, — буркнул Зорин.
Голос его звучал спокойно, но в нём появилась та особая жёсткость, какая бывает у человека, который злится, чтобы не думать лишнего.
— Они были сразу там. Я считал шаги. Сорок четыре до Павлова, потом ещё около двадцати до Дронова. Сейчас никого.
Кравцов сделал ещё несколько шагов назад, будто хотел лично убедиться. Но нет, зрение его не обманывало. Не у всех сразу. Как известно из старого мультфильма, с ума сходят поодиночке. Алиев провёл рукой по лицу, и этот жест был нервным, смазанным, будто он пытался стереть не пот, а саму ситуацию.