Лебедев потёр щёку, глядя на стену, и добавил тише, уже не для майора, а скорее для себя и Алиева:
— В обычном мире декогеренция гасит квантовые эффекты. Здесь метрика изолирует систему от внешнего фона. Наблюдатель снова становится частью уравнения.
— Этого не может быть, — пробормотал Зорин, но произнёс это без уверенности, скорее по инерции.
— Мы только что это видели, — напомнил Алиев.
Голос биофизика дрогнул, но мысль он держал твёрдо.
— Рюкзак исчез, пока мы на него не смотрели. Пальцы тоже. Тела исчезли, пока мы шли. Ретранслятор, который Павлов поставил у входа, оказался в коридоре позади нас. Мы тогда удивились, но не придали значения. А он просто выпал из одной точки и возник в другой, потому что мы перестали его видеть. Григорий Иванович прав, это единственное объяснение, которое связывает все случаи.
— Значит, больше ничего не оставляем без внимания, — рубанул Зорин. — Вообще ничего.
Кравцов кивнул:
— И друг друга из виду не теряем. Ни на шаг.
Лебедев добавил, уже почти шёпотом:
— Ни на секунду.
Алиев провёл рукой по глазам, и жест этот был полон не столько страха, сколько горького понимания. Всю жизнь он изучал, как мозг конструирует реальность из обрывков сигналов, зрительных, слуховых, тактильных. Он знал, что мир, который человек считает твёрдым и незыблемым, на самом деле строится в коре головного мозга каждую секунду заново. Но здесь эта метафора стала физическим законом. Не сознание конструировало картинку, а картинка зависела от сознания напрямую, буквально, как свет зависит от лампочки.
— А если моргнуть? — спросил он.
Никто не ответил сразу. Потому что ответа не знали. Правда, Кравцов посмотрел на каждого по очереди, а потом попытался разрядить тишину:
— Моргаем по очереди. Чтобы кто-то всегда смотрел.
Зорин коротко усмехнулся, но без веселья:
— Дожили. Бред какой-то. Не верю, что всё это происходит с нами.
Он перехватил автомат удобнее и шагнул ближе к остальным, почти вплотную.
— Всё, держимся кучей. Никакой самодеятельности.
Лебедев стоял, не двигаясь, и смотрел в одну точку на стене. Он не проверял теорию, он уже принял её как рабочую. Сейчас он прокручивал в голове все случаи исчезновений, которые они наблюдали с момента входа, и каждый укладывался в схему. Коридор, который менялся, пока на него не смотрели. Узоры, которые двигались, только когда наблюдатель отводил взгляд. Ретранслятор, телепортировавшийся за спинами группы. Всё сходилось, и от этого было только хуже.
— Это объясняет многое, — произнёс он тихо.
— Например? — спросил Кравцов.
— Почему внутри нет следов. Почему исчезают вещи. Почему…
Он запнулся, но закончил:
— почему можем исчезнуть и мы.
Алиев резко вздохнул, почти всхлипнул:
— Отлично. Просто великолепно.
Майор сжал кулак, а желваки на скулах обозначились резче.
— Хватит. Двигаемся дальше.
Они выстроились плотнее, почти плечом к плечу. Теперь каждый старался держать в поле зрения остальных. Взгляды цеплялись за лица, за руки, за силуэты в свете фонарей, и это не было паранойей. Это было единственным способом остаться здесь. Когда они сделали первые шаги вперёд, стало ясно, что идти так будет труднее, чем раньше. Потому что теперь нужно было не только смотреть под ноги, а нужно было ещё не переставать смотреть друг на друга. Постоянно, непрерывно, как дышать. И каждый понимал: стоит кому-то отвести взгляд на секунду дольше, чем нужно, и в цепочке может стать на одного меньше. А никто не знал наверняка, заметят ли это остальные или пропажу обнаружат, лишь когдабудет уже слишком поздно.
Они двинулись глубже, ступая осторожно, как будто по тонкому льду. Коридор снова принялся изгибаться, меняя угол наклона поверхностей. Теперь группа шла плотным кольцом. Кравцов держал в поле зрения Лебедева, тот, в свою очередь, смотрел на Алиева, а биофизик следил за Зориным, а сапёр постоянно оглядывался на идущего позади майора. Движение превратилось в изматывающий танец взглядов. Шея начинала ныть от постоянного напряжения, глаза слезились от тусклого мерцающего света.