Кравцов стиснул зубы.
— Значит, мы не можем доверять даже тому, что видим вместе.
— Нет.
Майор несколько секунд молчал, переваривая это. Потом перешагнул через автомат, который для каждого из них выглядел по-разному, и пошёл к проходу.
— Двигаемся. Не оглядываемся. И о том, что видим, друг другу больше не рассказываем. Нет смысла.
Учёный последовал за ним, но на ходу обернулся. Автомат на полу исчез. Или не исчез, а просто перестал быть тем, на что стоило смотреть.
Они развернулись и побежали в новый спиральный коридор. Кристалл за их спинами начал вращаться с невыносимой скоростью, издавая низкий гул, от которого вибрировали внутренние органы. Пространство вокруг дрогнуло, потеряв последние остатки стабильности. Стены начали сжиматься в рваном, хаотичном ритме.
Это был странный, ломаный бег. Векторы анизотропии сошли с ума. Один шаг давался невероятно легко, подбрасывая тело на несколько метров вперёд, а следующий вяз в невидимом бетоне, заставляя мышцы гореть от напряжения. Они двигались бок о бок, постоянно поворачивая головы, чтобы не потерять друг друга из виду ни на долю секунды. Лебедев чувствовал, как его тело меняется. Суставы скрипели, дыхание перехватывало, лёгкие горели огнём. Он посмотрел на Кравцова и увидел, как лицо майора на глазах покрывается глубокими морщинами, а кожа приобретает нездоровый оттенок. Время собирало свою дань за каждый пройденный метр. Не потому что так работал градиент сейчас, а потому что тело уже не успевало восстанавливаться, и клетки, повреждённые излучением и временными скачками, умирали быстрее, чем могли замениться новыми.
Кравцов бежал рядом, и физик слышал, как майор бормочет что-то себе под нос. Не молитву, не ругательства. Он повторял одну и ту же фразу сквозь стиснутые зубы, как мантру, как заговор от безумия.
— Не думать об органах. Не думать об органах. Тело цело. Тело работает. Не проверять. Не думать.
Лебедев понимал, что именно делает офицер. После гибели Алиева они оба знали правило. Стоит сосредоточиться на отдельном органе, начать мысленно «проверять» его наличие, и разум неизбежно потеряет контроль над остальными. Единственным спасением было воспринимать себя как нечто цельное, неделимое, не допуская мысли о частях. Бежать, дышать, жить, не разбирая себя на составляющие. С другой стороны, легко сказать, когда ты видел, как у человека исчезли лёгкие.
Из гладкой поверхности коридора прямо перед ними начала вываливаться бесформенная масса. Та самая сущность, или другая, разницы уже не было. Кравцов вскинул автомат по инерции, наработанной годами тренировок, и нажал на спусковой крючок.
Звук выстрела превратился в протяжный визг, мгновенно перешедший в оглушительный треск. Пуля, покинув ствол, попала в зону экстремально быстрого времени. Внутри градиента процессы пошли с релятивистским ускорением. Пуля вышла из зоны с кинетической энергией, превышающей расчётную в тысячи раз, породив плазменную вспышку. Снаряд врезался в стену коридора далеко позади бесформенной массы, выбив из чёрной поверхности сноп ослепительных искр и породив жёсткую волну вторичного излучения. Индикатор дозиметра на груди Кравцова потемнел, почти до черноты. Майор заметил это, но ничего не сказал.
— Не стрелять больше! — прохрипел Лебедев, закрывая лицо рукавом от обжигающей вспышки.
— Понял, — бросил мужчина, увлекая учёного за собой.
Они ворвались в следующий зал. Игры пространства достигли здесь своего пика. Пол уходил из-под ног, становясь потолком, а затем снова возвращался на место. Свет фонарей не светил прямо, а закручивался в светящиеся спирали, оседая на стенах причудливыми пятнами. Гравитация меняла направление с каждой секундой. Им приходилось падать, перекатываться, цепляться за невидимые выступы плотного времени и снова бежать.
Впереди замаячил треугольный проём выхода. Снаружи пробивался спасительный белый свет прожекторов.
— Давай, профессор! — рявкнул Кравцов, хватая Лебедева за воротник комбинезона и буквально швыряя его вперёд, в зону пониженного сопротивления.
Они вывалились из Объекта одновременно, рухнув на утоптанный снег. Морозный воздух ударил в лёгкие, обжигая холодом. Температура в минус тридцать пять градусов показалась им сейчас величайшим благом на свете.