— Паук. А это — Бирюк. Знакомьтесь и отдыхайте, — и майор вышел.
Бирюк опустился на койку, минуту рассматривал Паука, спросил:
— Кто ты и откуда?
— Да как тебе сказать… Тутошний я, из станицы Красноармейской.
— Родители есть?
— В ссылке померли. И я был с ними. Потом мне вольную дали.
— А за что их выслали?
— Еще в 1932 году, за саботаж на Кубани.
— Значит, наш. Кругом свой. А теперь — спать. Уморился я… — Бирюк, не раздеваясь, растянулся на койке.
Возвращение на базу Бирюка, да еще со «спасенным» им же «советским гражданином» вызвало среди партизан бурю восторга.
— Смелый, дьявол!
— Вот тебе и хромоногий!
— Изворотливый малый…
В большой пещере было душно и угарно. Дымил в очаге потрескивающий валежник, дымили цигарками партизаны. Вошли Кавун, Васильев и Краснов.
— Ну и начадылы, хай вам грець, — и Кавун, отмахиваясь руками, направился к очагу, возле которого грелись Бирюк с Пауком. Увидев командира отряда, они разом встали. На Пауке была короткая, не прикрывавшая даже колен, тесная в плечах и талии немецкая шинель.
— Ну, здорово був, лазутчик, — и Кавун потряс Бирюка за плечо.
— Здравствуйте, товарищ командир!
— А це хто такий? — кивнул он на Паука.
— Гражданин Советского Союза. За отказ служить фашистским аспидам был приговорен к расстрелянию, а я его из лап смерти вырвал.
— От який ты молодец, чортяка!.. — засмеялся Кавун, поддерживая руками трясущийся округлый живот.
— Как зовут вас? — спросил новичка Васильев.
— Паук.
— Паук? — перестав смеяться, удивленно посмотрел на него Кавун.
— Собственно… моя фамилия Пауков. Но меня еще с детства прозвали Пауком, ну… я и свыкся.
— Как и я… — покачал головой Бирюк.
— Напрасно, — сказал Васильев. — Фамилия есть фамилия, а Паук — кличка.
— А что поделаешь, когда меня всей станицей так окрестили. Вот и прилип ко мне этот самый «паук»… Можно сказать, присосался.
— А как тебя немцы зацапали? — спросил Краснов.
— Когда наши отступили, я лежал дома, в станице Красноармейской, больной. У меня камни в печени. Потом пришли немцы. Ихний врач осмотрел меня и сказал: «Здороф!» Ну, и мобилизовали на работу… тюки в горы на спине таскать. Я убежал. Поймали, смертным боем били. Когда отдышался, к расстрелу приговорили. Думал — все, конец пришел. А тут подвернулся ваш разведчик и выручил меня… Можно сказать, спаситель жизни моей.
Среди партизан послышались вздохи. Васильев легонько толкнул Бирюка в спину:
— Теперь за тобой слово. Докладывай о своих похождениях. А то мы тебя в список погибших внесли. Думали: сцапали нашего разведчика.
— Скорее все фрицы передохнут, нежели Бирюка словят…
В пещеру вошла Анка.
— Ну, здравствуй!
— Анна Софроновна! Сестрица!
— Пришел?
— Прилетел. На парусах мчался. И вот пришвартовался к родному берегу.
— Хорошо. А кто это тебе лицо так расписал?
— Скажу, скажу. Значит, так… — продолжал Бирюк. — И в лесу, и в поселках фрицовни тьма-тьмущая. Ровно черви кишат. Трудновато дальше продвигаться. А хочется побольше выглядеть да вынюхать. Какой же это разведчик, ежели он ни с чем на базу возвернется? Пришлось трое суток в дупле просидеть. Ночью сплю, а днем высунусь и по сторонам зыркаю, на ус мотаю. А фрицы туда-сюда шмыгают и, видать, злые, аспиды. Думаю, наверное, не сладко им в горах, склизко, до перевала никак не доберутся, вот и злятся.
Гляжу, а у меня, как ни экономил, энзе кончился. В воде я не нуждался, кругом снегу много, а жрать нечего. Что делать?.. И не успел я мозгой пошевельнуть, как увидел старика в лесу. Он валежник собирал. Я тихонечко свистнул. Старик огляделся, заметил меня, подошел к дуплу. Оказалось, он охотник, а летом и по осени ягодой и лесной фруктой промышляет. Живет в халупке, в лесу, возле поселка Пятигорское. Старик и укрыл меня у себя в сарайчике. Дал мне тулуп, постлал медвежью шкуру и хворостом притрусил. Так и провел я в этом сарайчике четыре дня и четыре ночи. Выжидал удобного случая. Хотелось к самому Горячему Ключу пробраться, поразведать, что там делается. Не удалось. Старик сказал: «Не пройдешь, а в зубы им попадешь. Их там, как саранчи. Пальцем некуда ткнуть».
Старик приносил мне еду и кипяток в кружке. Рассказывал, что немцы каждый день расстреливают у обрыва и пленных, и местных жителей. Закипела во мне злость, я и говорю ему, старику: