— Обвиняемая Бегункова, — обратился к ней прокурор. — Почему вы скрылись в тот вечер, когда в хижине был обнаружен труп летчика Орлова?
— Я не скрывалась. Я выполняла задание командира. На обратном пути задержалась возле сторожевого поста у поляны… Медикаменты перекладывала из узла в сумку.
— Кто это может подтвердить?
Анку судили в городском театре, переполненном военными. Она посмотрела в зал, как будто надеялась увидеть кого-нибудь из боевых друзей, пожала плечами:
— Видно, никто… Цыбуля и его товарищ погибли.
Прокурор посмотрел на нее строгим непроницаемым взглядом. Он чаще других задавал ей вопросы.
— Почему в хижине возле убитого оказалась ваша сумка с медикаментами?
— Я забыла ее там.
— Вы, значит, были в возбужденном состоянии? Отчего?
Анка не ответила. В притихшем зрительном зале послышались тяжелые вздохи.
— Когда вы стреляли в Паукова…
— Я заколола его, — перебила прокурора Анка.
— Вот этим ножом? — председатель трибунала показал нож.
— Да.
В зале зашаркали ногами, зашумели. Председатель позвонил. Снова водворилась тишина. Прокурор продолжал:
— Это, по сути дела, все равно — застрелили вы его или зарезали ножом. Суду важно знать: какая причина побудила вас к этому?
— Во-первых, я оборонялась. Пауков хотел задушить меня.
— А во-вторых?
— Мстила… Я и в Егорова стреляла.
— За что мстили?
— За смерть Орлова.
— Чем вы можете доказать, что именно они убили Орлова? — Не дождавшись ответа, прокурор добавил: — Если вы не научились врать, то лучше говорите правду. Для вас так будет лучше, — подчеркнул он.
— Я никогда не врала.
— Предположим. Тогда ответьте на такой вопрос: почему вы убежали, когда вас окликнул у хижины Егоров?
— Я боялась его. Он убил бы и меня. Или задушил, как это пытался сделать Пауков.
— Вы раньше ни в чем не подозревали Егорова?
— Нет.
— А теперь утверждаете, что он убийца. Вам не кажется, что одно с другим плохо вяжется? Между тем, на столе перед судьями лежит именно ваш нож, обагренный кровью партизана Паукова… Свидетель Егоров, — обратился прокурор, с разрешения председателя трибунала, к Бирюку. — Вы когда-нибудь угрожали обвиняемой?
— Никогда. Мое отношение к ней было истинно братским. Я ее за родную сестру почитал.
Анка с такой ненавистью взглянула на Бирюка, что тот слегка запнулся.
— Да вот товарищ Кавун и ее и меня хорошо знает. Он сказал бы, как я относился к ней и в хуторе, и в отряде. Всегда во всем помогал… Я еще раз обращаюсь к суду с просьбой: вызовите сюда товарища Кавуна. Он должен являться на данном процессе главным свидетелем.
Прокурор сказал, что вопросов к свидетелю больше не имеет, председатель предложил Бирюку сесть.
— На поверку выходит иная картина, — продолжал прокурор. — Вы, Бегункова, не Егорова боялись, а, испугавшись содеянного преступления и боясь быть разоблаченной Егоровым и Пауковым, выпустили в них из пистолета всю обойму, чтобы, покончив с ними, спрятать концы в воду. Но это вам не удалось. Вы промахнулись и убежали. А куда убежали, остается суду пока неизвестным.
— Я говорила куда…
— Это неправда.
— Что ж, сейчас я бессильна доказать вам свою правоту.
И она затихла, опустив голову. Видя безвыходность своего положения, измученная трехдневным судебным процессом, Анка решила не отвечать больше ни на какие вопросы. Она сказала все…
Председатель трибунала объявил перерыв.
Прокурор ходил взад и вперед за кулисами, курил и о чем-то размышлял.
Председатель и члены суда отдыхали в кабинете директора театра, временно занятом под совещательную комнату. Они тоже чувствовали себя как-то неуверенно в этом странном деле. Никому из них почему-то не хотелось верить, что подсудимая убила советского летчика. Достаточно было одного взгляда на ее лицо, глаза, чтобы убедиться в этом. Однако все улики были против нее. Не находилось ни одного факта, который послужил бы поводом для смягчения ее тяжелой участи. А тут еще усугубляло дело ее собственное признание в том, что она убила Паукова…
Работник прокуратуры, посетивший в госпитале Орлова, поспешно вошел в здание, разыскал прокурора.
— Очень важные сведения, — доложил он, передавая прокурору исписанные листы бумаги.
Тот бегло просмотрел записи, и его пушистые брови приподнялись.
— Летчик… Орлов… жив?
— Вот его личная подпись.
— Где же он?
— В госпитале.