Но не эта картина приковала пристальный и настороженный взгляд Панюхая. Он заметил что-то темное и бесформенное, время от времени показывавшееся из-под воды у самого берега. Мелькнула догадка:
«Утопленник?..»
Панюхай выждал, когда темное пятно снова показалось на поверхности воды, толкнул Васильева и показал рукой вниз:
— Гляди, председатель… Как думаешь, не человек ли то, водой захлебнутый?
— Может, и так быть, — ответил Васильев.
— У тебя глаз острее, приглядись.
— А чего приглядываться, пошли вниз.
— Багор бы прихватить, — посоветовал один рыбак.
— У Акимовны спросим, — сказал Панюхай. — Айдати.
Белостенная, с веселыми окнами хата Акимовны была почти рядом, она стояла крайней перед крутым спуском к морю. Панюхай вошел во двор, постучал в окно:
— Акимовна! Голубонька!
Дверь открылась, и на пороге показалась уже одетая хозяйка — она только что собралась идти в столовую.
— Чего это тебе, Кузьмич, приспичило в такую рань?
— Багор у тебя есть?
— В сарае погляди.
Через три минуты Панюхай вышел из сарая с багром и торопливо направился к воротам.
— А зачем тебе багор понадобился? — поинтересовалась Акимовна.
— Там, — махнул он рукой на берег, — кажется утопленник, — и хлопнул калиткой.
— У-то-плен-ник? — удивленно протянула Акимовна и последовала за Панюхаем.
Пока она осторожно спускалась по крутой тропинке вниз, рыбаки вытащили багром из воды темно-синие широкие шаровары с красными лампасами, на которых от морской соли был серо-пепельный налет. На правой пустой штанине тесемки не было, на левой, вздутой, тесемка сохранилась. Сверху, в поясе, шаровары были собраны и туго затянуты ременным кушаком.
Акимовна подошла к рыбакам в тот момент, когда Васильев, развязав тесемку, вынул из левой штанины свернутый стального цвета мундир. Акимовна, всплеснув руками, удивленно воскликнула:
— Батюшки-светы! Да ведь это облаченье Пашки Белгородцева… Атамана гитлеровского… — Она осмотрела мундир, нашла дыру и просунула в нее палец. — Вот… я же его в спину картечиной из берданки саданула… А ты, Фиён, — взглянула она на рыбака с редкой рыженькой бородкой, — зацепил его багром, к обрыву поволок и в море кинул. Кажись, ты?
— Я, — кивнул головой Фиён. — То было в позапрошлом годе.
— Как же так? — развел руками Васильев, недоумевая. — Застрелили гаденыша… в море кинули… В шароварах мундир… а где же он?… Рыбы его слопали, что ли?
— Такую дрянь рыба не потребляет, — сказала Акимовна.
— Загадочка, — покачал головой Васильев.
Рыбаки молча обменивались удивленными взглядами. Это они, вооружившись баграми и дубовыми колотушками, летом сорок третьего года обложили, как волка, атамана, отрезав ему все пути к бегству из хутора. Они были свидетелями тому, как Акимовна застрелила предателя. Фиён сбросил эту дохлятину с обрыва. И вот перед ними лежит атаманова одежда, выброшенная морем, а где он сам?..
— За-га-доч-ка… — повторил Васильев, пощипывая ус.
Панюхай взял под мышку отяжелевшие мундир и шаровары, с которых срывались капли соленой воды, и сказал рассудительно:
— Анка — председательница сельсовета. Она власть на хуторе. Ей и разгадывать сею загадку, — и он зашагал к пирсу, от которого вела к хутору менее крутая тропинка.
Васильев, Акимовна и рыбаки молча двинулись вслед за Панюхаем. В хуторе они разошлись в разные стороны. Прощаясь с Васильевым, Акимовна сказала:
— Вот этими руками налила в проклятого выродка. При всем народе срезала его наповал. Фиён кинул мертвяка с обрыва. А теперь тень его всплыла…
— Тень не страшна, Акимовна. И мертвяки безвредные. Вопрос вот в чем: где же атаманские косточки? Может, они и поныне обрастают живым мясом?
Акимовна не поняла намека Васильева и сказала:
— За Анку болею. Растревожится она…
— Пустяки, — махнул рукой Васильев. — Анка не хлюпкая, она сильной натуры человек.
— Так-то оно так, Гриша, но… — Акимовна вздохнула, покачала головой и направилась в столовую, мысленно решив. «Потом зайду к Анке».