Сквозь плотно прикрытые ставни свет не проникал, и в спальне было темно. Анка и Яков проснулись от шороха, шепота и какой-то суетливой возни, происходившей в соседней комнате. Время от времени оттуда доносился сдавленный придушенный смех.
— Валя! — окликнула дочку Анка. — Что ты там возишься?
— А мы не возимся, мамка, — отозвалась Валя.
— Кто это — мы?
— Я и Галя.
— Надо же дедушке покой дать. Потише вы там.
— А дедушки нет дома.
— Где же он?
— Не знаю. Когда я проснулась, его уже не было.
— А-а-а… — догадаларь Анка. — Разбой льда начался, теперь все рыбаки там, на берегу… А куда это вы собрались спозаранку? Да еще в выходной день.
— Спозаранку? — Валя открыла дверь, и в спальню хлынул яркий свет, вытеснив темноту. — Уже солнышко всходит.
— И все же еще рано. Куда это вы торопитесь?
— В школу, газету делать.
— Да вы же позавчера до полуночи корпели над стенгазетой, — приподнялась Анка да так и осталась сидеть в постели.
— То была общешкольная, а теперь мы будем помогать делать комсомольскую. Мы же с Галей в активе состоим, и через неделю нас будут принимать в комсомол.
— Дело нужное и важное, — сказал Яков.
— А мамка что скажет?..
Валя стояла в проходе открытой двери, освещенная первыми лучами солнца, и улыбалась. Яков посмотрел на Валю и перевел взгляд на Анку.
— Чего уставился? — и Анка потеребила за орлиный с горбинкой нос мужа, потом запустила пальцы в его пушистые темно-каштановые волосы. — Ну, отвечай!
— Да вот думаю… Когда Валюша еще немного возмужает… ну, подрастет… тогда нельзя будет отличить ее от тебя. До чего же вы похожи одна на другую! Никакой разницы.
— Разница есть, — как-то нехотя проговорила Анка, опустив глаза.
— Нет, — стоял на своем Яков.
Он был прав. У Вали, как и у матери, было смуглое лицо, тонкие, плотно сжатые губы, прямой нос, светло-пепельные, похожие на острые плавники краснорыбицы, брови и зеленые с просинью жаркие глаза. Разница между матерью и дочерью состояла только в том, что Анка была шатенкой, а Валя носила на своей голове черные, как смоль, вьющиеся волосы, напоминавшие о Павле Белгородцеве и тем самым причинявшие Анке немало тягостных и неприятных минут. Все это видел и понимал Яков, поэтому даже и не напоминал об этом, наоборот, всегда утверждал, что между Анкой и Валей нет никакой разницы.
— Жалеешь меня, Яшенька?.. Не надо, — вздохнула Анка и позвала подружку Вали.
Розоволицая, с гладко причесанными льняными волосами, Галя подошла к двери, остановилась возле Вали.
— С добрым утром! — Галя улыбнулась голубыми с искоркой глазами.
— Вот полюбуйся: вылитая Евгенушка, — сказала Анка, все еще ласково теребя за волосы мужа.
— Что вы, тетя Аня! — засмеялась Галя. — Я тоненькая, как жердочка, а мамка… — и захохотала. — Она же тяжеловесная…
— В молодости такой же была и твоя мамка. Она тоже не ходила, а все бегала, как и ты. Бывало, не угонишься за нею.
— Нет, — мотнула головой Галя, — я такой не буду.
— Посмотрим.
— Так что же скажет мамка? — напомнила Валя.
— Отец же сказал, что это дело нужное и важное. Идите, активистки. Да не забудь, Валя, прийти к завтраку.
— Хорошо, мамка.
Панюхай явился домой в ту минуту, когда Анка только что принялась готовить завтрак, а Яков разложил перед зеркалом на столе бритвенные принадлежности. Панюхай бросил на пол мокрые шаровары и мундир и сказал:
— Вот оно какое дело-то, а?
— Что это? — спросила Анка.
— Атаманская шкурка… Пашкино добро.
Анка вздрогнула, будто от толчка. У нее запершило в горле, и она шепотом спросила:
— Где взял?
— К берегу прибило. Видать, и море тошнило от его замаранных портков, оно и выплюнуло их…
Анка и Яков взглянули друг на друга и ни слова не промолвили. Эта новость ошеломила их. А Панюхай продолжал:
— Мои думки такие: ежели в левой штанине был мундир, этаким манером свернутый и засунутый, то в правой — песок насыпанный. Тесемка оборвалась, песок вода высосала… А ежели оно не золото, стал-быть, и всплыло.
— Вот что, отец… — глаза Анки наполнились гневом, лицо потемнело, — отнеси это дерьмо туда, где оно было.
— Погоди, дочка. Раз уж ты власть на хуторе, тебе же, чебак не курица, и следственность навести надобно. А может он, волчий сын, живехонек?
— Не мое это дело! — вскрикнула Анка и брезгливо поморщилась. — Выбрось эту гадость в море.
— Доченька, но море-то не принимает, — развел руками Панюхай.
Анка тяжело опустилась на стул и едва слышно проговорила: