— Ох, уморил, Кузьмич! — пуще прежнего разразилась звонким смехом Дарья.
Панюхай вынул из кармана часы, нажал большим пальцем. Крышка рванулась, блеснув золотой вспышкой, и стала ребром. Панюхай взглянул на циферблат, захлопнул крышку, спрятал часы.
— Кажись, не опоздал я к приему?
— Нет, нет, пожалуйста, — сказала Ирина. — У вас что болит?
— Да вот, — и он ткнул пальцем в горло.
— Кашель?
— И такая статья имеется. Но я по другому к вам, Ирина Петровна.
— Слушаю.
— Вот… в горле у меня хрипотит… Чем бы это там прочистку сделать?
— Простудное явление, — сказала Ирина. — Надо беречься. На всякий случай вот вам порошки. Принимайте три раза в день. Не пейте ничего резко холодного и очень горячего.
— Благодарствую, — и он ушел в приподнятом настроении.
Панюхай принимал порошки регулярно, но хрипота не проходила. И он пришел к такому заключению: «Видать, порошки слабосильные… Не подюжеют мою болезнь… Придется до могилы хрипотеть…»
А когда Фиён спросил Панюхая:
— Исцелился, Кузьмич?
Тот весело ответил:
— Аль не слыхать? Голос-то мой колокольчиком звенит.
— Да, — качнул головой Фиён, — слыхать. Звенит не звенит, но что-то в горле у тебя, Кузьмич, булькотит.
— То ж я немного водицы соленой на море хлебнул, — ответил Панюхай, поскабливая пальцем переносицу и щурясь на Фиёна.
Каждый день в обеденный перерыв Акимовна приходила на медпункт. Она ни на что не жаловалась, не просила лекарств, а забирала Ирину и уводила ее в столовую. Она сама подавала Ирине первое и второе блюда, подсовывала ей лучшие куски, по-матерински нежно приговаривала:
— Кушай, моя сиротинка… — и уже в который раз спрашивала: — Знать, одна была ты у родителей?.. И они рано померли?.. Сама пробивала себе дорогу в жизнь?..
Ирина утвердительно кивала головой.
— Ну, ну, скушай еще, Иринушка, кормись досыта, моя красавица… А тебя полюбил наш народ. Крепко полюбил.
Ирина сама это видела, сердцем чувствовала. Порой ей казалось, что она родилась тут, на Бронзовой Косе, и выросла среди этих простых добродушных людей. Ирина написала об этом профессору Золотареву, и он ответил, что рад за нее, желает ей еще большего счастья и напомнил, что война кончилась, пора бы задуматься и над повышением своего медицинского образования.
«… ты способна и трудолюбива, — писал профессор, — и для тебя широко открыты двери медицинского института».
— Да, вы правы, Виталий Вениаминович… Но поработаю еще год, а там — в институт, — решила Ирина, поразмыслив над письмом профессора. Она взяла чистый листок почтовой бумаги, чтобы сейчас же написать профессору о своем решении, но кто-то тревожно забарабанил по оконному стеклу.
Ирина распахнула створки окна и увидела заплаканную Галю.
— Что случилось, Галочка?
— С мамой плохо… Ох, Ирина Петровна, как с ней плохо!
— Иду, иду, — заторопилась Ирина. — Я сейчас… сию минуту… — она схватила саквояжик с медикаментами и инструментами и поспешно вышла.
Это было во второй половине дня. Анка и Таня сидели в сельсовете и уточняли список женщин, которые должны были подменить стариков и выйти в море на лов. Увидев в открытое окно проходившего по улице почтальона, Анка окликнула его:
— Чего мимо парусишь?
— Иду по курсу прямо к хате Евгении Ивановны. А вам ничего нет.
— И газет нет?
Почтальон остановился, сплюнул:
— Тьфу, забодай меня белуга. Совсем позабыл… — он вынул из сумки газеты и подал их Анке через окно, подмигнул Тане: — А вам, глазки голубые, пишут. Ждите, — и ушел.
— Дождусь, — бросила ему вслед Таня.
— Ты вот что, — сказала Анка, — давай кончать со списком и пойдем к Генке. Узнаем, что пишет Виталий. Тебе тем более будет интересно, ведь твой Митя и Виталий всю войну друзья неразлучные.
— Хорошо, давай кончать, а то я все равно не перестану волноваться, пока не узнаю, что пишет Виталий… — и Таня склонилась над списком.
Евгенушка, придя из школы домой, пообедала с дочкой (Таню не ждала, та всегда опаздывала, задерживаясь в сельсовете) и положила перед собой стопку ученических тетрадей.
Галя была во дворе, поливала цветы. Почтальон передал ей письмо, и она с сияющим лицом побежала к матери. От Виталия приходили письма, сложенные треугольником и со штемпелями полевой почты, а это был серенький конверт и со штемпелем почтового отделения. «Из военкомата?..» — эта страшная мысль обожгла мозг, и Евгенушка вскрыла конверт, вынула из него четвертушку бумаги.