— Срезал? — рубанул рукой воздух Панюхай. — Под самый корень, а?
— Погоди, — придержал его за руку Фиён. — Ну, дым разошелся и что я увидел?.. Здоровенный волчище, поджав переднюю лапу, медленно уходил от меня в степь.
— А ты бы ему еще одним запалом под хвост саданул, — разгорячился Панюхай.
— А из чего? Ружье-то разорвало и лицо мне малость синь-порохом осмалило.
— Отчего же? — любопытствовал Панюхай.
— Оттого, что волк лапой дуло ружья закрыл. Да еще, волчий сын, остановился, поворотил голову и так посмотрел на меня, будто хотел сказать, злорадствуя: «На, мол, тебе, постреляй теперь…»
Рыбаки засмеялись. Сашка недоверчиво покачал головой:
— Разве так бывает, дедушка Фиён?
— Хуже бывает, — вставил один рыбак и рассказал о том, как за ним по морю гонялись две белуги.
— Но ты же в лодке сидел? — спросил другой рыбак.
— Известное дело, в баркасе.
— Так чего же ты их веслами не оглушил?
— В том-то и дело, что они хвостами оба весла в щепки разнесли. Знаешь, как белуги хвостами бьют?
— Не один десяток лет рыбачу.
— Чего ж спрашиваешь… Хорошо, что другие рыбаки подоспели и выручили меня из беды.
Панюхай, засовывая бородку в рот и о чем-то размышляя, покачивал головой. Сашка прервал его мысли:
— Кузьмич! А вы что скажете?
— Вот что: и охотники и рыбаки все одныей статьи брехуны, — уличил рассказчиков Панюхай и засмеялся.
— Хорошо сбрехать надо тоже умеючи, — заметил Фиён.
— А зачем брехать? — незлобливо возмутился Панюхай. — Лучше про быль-матушку сказывать.
— Сказывай, а мы послухаем, — предложил Фиён.
— Ох, братец Фиёнушка! — вздохнул Панюхай, косясь на него. — А в жар-обиду тебя не кинет?
— Не беда, ежели и кинет. Вода за бортом, можно и охладиться. Сказывай свою быль-матушку.
И Панюхай начал свой рассказ:
— Было тому двадцать пять годов назад. Это когда Фиён в хлеборобстве разорился и к нам на Косу причалил, в море счастье добывать. Ну какой из него тогда по первости мог быть рыбак? Каждый человек поначалу моря пугается. С берега приглядывается к нему, обвыкает и с берега рыбку добывает.
Фиён, насторожившийся с начала рассказа Панюхая, оборвал его:
— Неправда, Кузьмич! Вот и рыбаки могут за меня сказать, что я с первого дня в море с ватагой пошел. А вот ты в трех саженях от берега на лодке отсиживался, бычков удочками дюбал да в сапетку складывал…
— Погоди, Фиёнушка, погоди, — замахал руками Панюхай. — Ты возьми в свое понятие то разумение, что тогда у меня ни баркаса, ни сеток по моей бедности не было, вот я и промышлял себе на прожитие бычка.
— Бросьте пререкаться, — вмешался бригадир Краснов.— Скоро к месту подойдем, невода надо будет выставлять. Дайте же досказать Кузьмичу.
Фиён с усмешкой отвернулся, а Панюхай продолжал:
— Так вот… на зорьке это было. Вышел я на лодке порыбачить. Плыву, этак тихохонько веслами помахиваю… А море чуть-чуть дымилось. Но видимость была доступная. Гляжу — и вижу: право по борту, недалече от берега что-то вроде агромадного круглого поплавка то окунется в воду, то наружу вынется, то окунется, то вынется, и по-жеребячьи фыркается. Оробел я… Побей меня бог, оробел… Думаю: неужто это сам водяной леший заигрывает со мной?..
Панюхай состроил страшную гримасу и замолчал, выдерживая долгую паузу. Рыбаки закашляли, нетерпеливо заерзали на палубе. Сашка скрылся в кубрик, через несколько секунд снова показалась его бритая голова, и он выпалил скороговоркой:
— И что же то за чудовище было, Кузьмич? Или вы от страха запарусили, куда глаза глядели?
— Нет! — отрезал Панюхай. — Я стряхнул с себя тую глупую робость, поворотил лодку на два румба вправо и пошел на сближенье. Подхожу — и ахнул!.. Весла обронил. Да ить это же человек утопает… Бедняга, он уже и головой не могет из воды вынуться… только рукой за воздух цепляется и пузыри пускает. Тут я его за руку цап! — и на себя тягну. Я его в лодку, а он меня в воду. Поначалу я не распознал, что за человек, а пригляделся — еще раз ахнул… И тут я вскричал в сердцах — «Фиён! Да ты осатанел, что ли?»…
Рыбаки насторожились. Фиён обернулся и с изумлением посмотрел на Панюхая, а тот не переставал говорить, жестикулируя руками и строя гримасы:
— «Я за спасение твоей живой души пекусь, а ты меня на бездонное дно тягнешь»… А он фырчит да лопочет — «Не упускай чертяку… Крепче держи его… Ногу… ногу… На руку намотай»… Никак в разумение не возьму: как это можно ногу на руку намотать? А когда перетянул его через борт да узрел на его ноге привязанную толстую лесу донки, вмиг все понял… Намотал я на руку лесу, а Фиён тем моментом ногу от нее ослобонил. Тут мы привязали лесу к лодке и пришвартовали голубчика к берегу.