— Не очнулся еще, — заметил напарник Фиёна. — Дай ему опамятоваться.
Панюхай пришел в себя на борту «Медузы», когда возвращались к берегу. Он сидел на палубе молчаливый и хмурый, ни на кого не глядя. К нему подсел Фиён, закурил и сказал:
— Вот как оно получается, Кузьмич… То, что ты про меня сказал, выдумка. А то, что я тебя из беды выручил, быль-матушка. Стало быть, не ты мой, а я твой душеспаситель, а?
— И охота тебе шутки шутковать, когда я сердцем зашелся, — смущенно пробормотал Панюхай и потянул носом воздух. — Зря это ты, Фиёнушка, зря…
Ирина обычно питалась в кооперативной столовой. В выходные же дни она с утра приходила к Анке и оставалась у нее до позднего вечера. Такая между ними была договоренность. Но со временем Ирина стала пропускать то завтрак, то обед, то ужин. А сегодня она совсем решила не пойти к Анке и обедала в столовой.
Просторный светлый зал давно опустел, а Ирина и Акимовна все еще сидели за столом и тихо беседовали. Ирина задумчиво смотрела в окно, за которым виднелось сверкающее море. Ветер гнал к берегу перекатные игривые волны. Словоохотливая Акимовна рассказывала ей о прошлой каторжной жизни рыбаков, о том, как погибли в шторм ее муж и сын, как организовался на Косе колхоз, о бесчинствах гитлеровского приспешника Павла Белгородцева, грозившего Анке лютой смертью.
— Да, вовремя утекла Анка с дочкой к тому берегу.
— Она рассказывала мне, — кивнула головой Ирина, не отрывая взгляда от окна. — А что… Павел… жив?
— Бог его, супостата, знает. И поминать его поганое имя не надо.
— Нет, нет… Это я так… между прочим спросила.
— Теперь она, моя голубонька, счастливая. Добрый муженек ей повстречался.
— Да, Акимовна, — вздохнула Ирина. — Яков Макарович замечательный человек.
Акимовна пристально посмотрела на Ирину и сказала:
— По твоим глазам примечаю: лежит на твоем сердце тоска-печаль неутешная. Отчего бы это, а?
Ирина насильно засмеялась:
— Влюблена.
— За чем же остановка? Такой как ты красавице в девках-вековушках сидеть? Замуж снаряжайся.
Ирина горько усмехнулась, покачала головой:
— Это невозможно.
— Почему?
— Он женат.
— Милая ты моя, да в женатых и влюбляться-то грех.
— Согласна. Но я влюбилась в него, когда он был свободным. Я отдала ему свою кровь… он был тяжело ранен… Ухаживала за ним… А когда выходила его, то узнала, что у него невеста есть.
— Так, так… — в раздумье проговорила Акимовна. — Значит, ты спасла ему жизнь и уступила его другой?
— Та, другая, имела на него больше прав. И ее я так же сильно люблю, как и его…
После минутной паузы Акимовна сказала:
— Мне все ясно… Я все поняла… А скажи… он или она знают об этом?
— Нет. И о моих чувствах никто не узнает. Я их запрятала глубоко в сердце. Может быть, все это забудется. Ведь я впервые в жизни так горячо и так серьезно полюбила человека… Через ход я уеду в медицинский институт учиться и…
Девушка смолкла, и за нее договорила Акимовна:
— …И все забудется, моя умница, добрая душа.
В столовую шумно вошли Анка и Таня.
— Видала, Танюша, где ее надо искать? — и Анка направилась к Ирине: — Что же это ты, подруженька, и глаз не кажешь? К завтраку не дождались и к обеду не пришла. А сегодня у тебя выходной.
— Да вот, — оправдывалась Ирина смущенно, — с Акимовной заболталась.
— Пошли, пошли, — взяла ее за руку Анка. — Меня за тобой Яша послал. Сегодня пойдем к морю, искупаемся, потом отдохнем у нас, а вечером будем ужинать и чай пить, — и она увела Ирину.
Оставшись наедине с Акимовной, Таня сказала:
— Виталий телеграмму прислал. Сегодня из Москвы выехал.
— И слава богу. Вот и Пронька Краснов нынче до дому возвернулся. Хватит проклятой войне людей пожирать.
— Да я… — замялась Таня, — хочу вас спросить.
— Попытка не пытка, спрос не беда. Говори.
— Я хочу к вам перейти жить. Возьмете?
— Возьму. А почему тебе забажалось у меня жить?
— Не могу же я с Виталием под одной крышей дневать и ночевать? Знаете, какие могут пойти по хутору разговоры?
— Рассужденье твое мне по душе. Хорошо, переходи ко мне.
— Спасибо, Акимовна!
И Таня поцеловала ее.
«Тамань» пошла на слом, больше никакие пароходы не заходили на Косу, и надо было полагать, что Виталий Дубов будет добираться из города до хутора сухопутьем. Галя и Валя два дня просидели с утра до вечера за хутором у дороги, глотая пыль, поднимаемую пробегавшими машинами. И только на третьи сутки в полдень девочки увидели, как военный с орденами и медалями на груди сошел с попутной машины и направился к ним широким шагом, держа в правой руке чемодан. Галя сразу узнала отца и бросилась к нему с радостными восклицаниями: