— Папка!.. Мой родной папка!.. Приехал, папка!..
Виталий поставил на землю чемодан, положил на него шинель, и Галя с разбегу повисла на руках отца.
— Папка… родненький… И мамка жила бы… если бы не похоронная.
Виталий целовал льняные, как у покойной жены, мягкие шелковистые волосы, пахнувшие родным морем, и взволнованно, с трудом выговаривал:
— Моя дорогая девочка… Доченька моя…
Валя дергала Дубова за рукав гимнастерки, тихо лепетала:
— Дяденька Виталий… Дяденька Виталий…
— А-а-а, Валюша! — обернулся к ней Дубов. — Ну, здравствуй, милая, — и он поцеловал ее в щеку. — Выросли, поздоровели и по-прежнему дружите. Это хорошо. — Он снял фуражку, повел возбужденным взглядом и с жаром выдохнул: — Вот и родной берег… родное море… Пошли, доченька. Валя, шагай с нами в ногу.
— Шагай, подружка, — и Галя потянула ее за руку.
Виталия хуторяне заметили, когда он спускался с девочками с пригорка. И когда он вошел в хату, в ней уже было полно народу. Его пришли поздравить с возвращением Орлов и Анка, Кавун с женой, Григорий Васильев с Дарьей, Сашка Сазонов, Михаил Краснов с сыном Пронькой, Акимовна с Таней, Панюхай с Фиёном и другие рыбаки. Не было только Ирины, она отказалась идти в дом к незнакомому человеку, как ни упрашивали ее Орлов и Анка. На столе стояли бутылки с вином и водкой, лежали горками пучки зеленого лука, редиски, жареная рыба, консервы, сыр и масло. После первой же рюмки все разговорились. Одни рассказывали о том, как воевали, другие о трудовых буднях. Дед Панюхай через каждые пять минут вынимал из нагрудного кармана кителя золотые часы и наконец напомнил:
— Гостьюшки, пора и по домам.
— Служивому отдохнуть надобно, — поддержал его Фиён.
Гости стали расходиться. Васильев, пожимая Виталию руку, спросил:
— Когда прикажешь сдать тебе обратно партийное хозяйство?
— Хоть завтра утром приму, если коммунисты изберут.
— Дайте человеку отдышаться, — Акимовна с укором посмотрела на Васильева.
— Ничего, Акимовна, я хорошо отлежался в госпитале, даже обленился, — встал на защиту председателя колхоза Виталий. — А лучший отдых на путине. Вечером пойду с рыбаками в море.
— Решено и подписано, — хлопнул его по руке Васильев.
— Вот неугомонные, — покачала головой Акимовна и вышла из хаты.
Таня хотела было последовать за Акимовной, но Виталий задержал ее.
— Спасибо тебе, Татьяна, за материнские заботы о моей дочке.
— На моем месте, Виталий, каждая женщина, дружившая с детских лет с Евгенушкой, поступила бы так же.
— А почему ты покинула Галочку и ушла к Акимовне?
— Неужели ты не понимаешь?
— Догадываюсь… Бытовое разложение… и прочая чепуха?
— Это не чепуха, Виталий…
— Чепуха! — раздраженно перебил Виталий. — Тебе и дочке спальня, мне — прихожая. Какое же тут разложение? И ребенок промеж нас…
— Однако мы не муж и жена, а будем жить под одной крышей. Что же люди скажут?
— Умные ничего не скажут, а на дураков нечего и внимания обращать.
— Нет, Виталий, дураки опаснее умных. Я тоже привыкла к Галочке как к родной дочери…
— Так будь же ей матерью! Хотя бы в память моей Гены, а твоей подруги.
— Так сразу?.. Это невозможно… Но я обещаю тебе, Виталий… Когда ты будешь надолго уходить в море, я не оставлю Галинку… Мы будем с ней вместе и днем и ночью… Как мать и дочь… Как дочь и мать… Я обещаю тебе…
— Что ж, Татьяна, спасибо и на этом, — и он крепко пожал ей руку.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Летом сорок третьего года Олеся Минько, временно проживавшая в Туапсе, куда она эвакуировалась из города Южнобугска в сорок первом году, получила извещение о смерти брата Николая. В похоронной сообщалось, что рядовой энского подразделения Минько Николай Григорьевич 1921 года рождения пал смертью храбрых в бою с немецко-фашистскими захватчиками и похоронен в братской могиле на северо-западном побережье Азовского моря близ рыбацкого поселка Светличный.
Николай был у Олеси единственным родным человеком, с детских лет заменившим ей отца и мать. Их родители погибли от руки кулака в двадцать девятом году, когда Олесе исполнилось четыре года, а Николаю шел восьмой год. Односельчане отвезли сирот в город Южнобугск и определили в детский дом.