— Тебе, борода. Им пользовалась моя покойная жена. Не останешься же ты с девушкой в одной комнате? Будешь жить у меня. Вот тебе диван на первый случай. Неси свои вещи сюда. Возьми ключ и располагайся как у себя дома.
— Спасибо, Семен Семенович… — поблагодарил старика Николай, но в его голосе прозвучала плохо скрытая досада.
Олеся поцеловала Семена Семеновича в щеку и сказала:
— Вы добрый-добрый.
Запыленная, изрядно потрепанная за годы войны «эмка» остановилась возле медпункта. Из нее вышел Жуков, сказал шоферу:
— Поставь машину возле конторы МРС и пойди искупайся в море. А я туда пешком прогуляюсь, — и скрылся за дверью медпункта.
В приемной сидел на табурете спиной к двери Васильев. Он не видел вошедшего Жукова. Ирина стояла возле Васильева. Она вскрывала скальпелем фурункул на шее Васильева. Васильев кряхтел и дергался.
— А говорят, что рыбаки народ крепкий, — засмеялся Жуков, снял соломенную шляпу и прикладывал к бритой голове носовой платок.
— Андрей! — обрадовался Васильев, узнав Жукова по голосу, и хотел было повернуться, но Ирина строго проговорила:
— Не вертитесь, больной.
— Больной? — и Жуков добродушно расхохотался. — Да его дубовой колотушкой, которой глушат белуг, не доймешь. От какой же такой хворобы занедужил председатель?
— А ты подойди и подивись, какая разболючая пакость присосалась ко мне. Поневоле белугой взревешь.
— Это не по моей части, товарищ председатель. Я в медицине не силен.
— Вот почти и все, — сказала Ирина и подошла к рукомойнику. — Сейчас обработаем ранку, наложим повязку и — гуляй, рыбак.
Жуков подошел к Васильеву, толкнул его в спину:
— Ты что же не представишь нас друг другу? — и к Ирине: — Вы — Ирина Петровна?
— Да. А вы секретарь райкома?
— Угадали. Здравствуйте. Давно хотел познакомиться с вами.
— По всему видно, что хотел, — уязвил его Васильев. — С апреля не был у нас.
— Время не мог выбрать. Пора-то самая жаркая сейчас. Полевые работы — не путина.
Ирина накладывала Васильеву повязку. Тем временем Жуков заглянул во вторую комнату, где стояли две койки с белоснежным постельным бельем, еще раз осмотрел приемную.
— Все так же, как было при наркомздраве Душине… Все так же… Ирина Петровна, вы слыхали о Душине? Вашем предшественнике?
— А как же!
— Золотой был человек. Он и акушерским ремеслом владел в совершенстве. Роженицы боготворили его.
— Знаю, — улыбнулась Ирина. — Мне много о нем рассказывали… Вот теперь все, — сказала она Васильеву. — Завтра покажитесь мне.
— Добро, — поднялся Васильев с табурета и усмехнулся.
— Что это за загадочная улыбка прячется под твоими усами? — спросил его Жуков.
— Да вспомнил… как влетало Душину от Кострюкова за то, что он работу секретаря сельсовета совмещал с повивальным делом.
— Хорошие были товарищи, — вздохнул Жуков. — В сорок втором году погибли в бою… Лежат на краснодарском берегу в братской могиле…
— И об этом знаю, — сказала Ирина. — Погибли-то они от руки предателя Бирюка?
— От него, паразита, — кивнул головой Васильев и, болезненно сморщив лицо, схватился за шею.
— Ну, болящий, ты готов? Пошли.
— Идем, идем, наш редкий гость.
Прощаясь с Ириной, Жуков задержал ее руку в своей.
— Могу порадовать вас, Ирина Петровна. Лестные слухи о вас дошли до района. Вас полюбили на Косе за чуткость и добросердечность.
— Не смущайте меня, Андрей Андреевич.
— Вот, вот! И за вашу скромность. Слыхал я краешком уха в райздраве, что вас намереваются забрать в районную больницу. Там в таких опытных работниках нужда большая.
— Я не согласна.
— Почему? — удивился Жуков.
— Во-первых, я тоже полюбила здешний народ. Рыбаки и их жены — душевные люди. Я как в родной семье.
— Спасибо, Петровна! — заулыбался Васильев.
— Погоди, Григорий, — отмахнулся рукой Жуков. — То, что вы сказали, Ирина Петровна, приятно слышать. Бронзокосцы и мне большая родня. Бог связал нас одной веревочкой еще в тридцатом году… Ну, а во-вторых?
— Во-вторых, через год я еду учиться в медицинский институт.
— Это похвально. Желаю вам удачи во всех делах ваших.
— Спасибо.
У порога Жуков обернулся и сказал:
— А все же… нашим рыбакам будет жаль расставаться с вами, Ирина Петровна.
Жуков и Васильев вышли на улицу. Косые лучи заходившего солнца ломко дробились на волнах, золотили белогривые волны. Жуков посмотрел на море, спросил: