Мирра дрожит, с почтением смотрит на руки Анлики, словно в руках её есть и ответ. Ответа же нет. Есть движенья, что годами отточены, что привычны на то, чтобы воду мешать.
Кружатся снова чёрные вихри, как перья вороньи, как снег, только всем осквернённый. Ложатся на воду, темнеет вода. Чаша как прежде спокойна, какой с неё спрос?
Не хитрит уж Анлика, вопрос тут яснее, не про абстракцию, не про дороги-пути, а про зиму, что грянет уж скоро, сожмёт ледяною рукой дома да деревья, воду скуёт до весны.
– Ждёт тебя оскорбленье, – отвечает Анлика, – близкий к тебе его принесёт. Затем будет море, огнём и кровью отмечено оно, но можно его миновать.
У гостя вопрос. У других он был прежде. Похожи все гости между собой.
– Нет, – прежде голоса гостя Анлика его стережёт, – не написано ясно всё то, что лишь будет. Есть лишь тени, что сети быстро плетут. Но всё меняется, каждое слово твоё, да движенье – новая сеть. Но вероятнее то, что начертано чуть яснее, да проступило. Гнев уйми, если сможешь. А если не сможешь – себя лишь вини, или Бога, если удобнее так. Только кровь и огонь морем будут. А вина – хоть бы чья – она вся на людей.
Не знает Анлика, понял гость или нет. Все испуганы они в такой час одинаково. Все дрожат, и верят они, и не верят. Иные на злобу исходят, иные на страх. А страх хуже гнева, порою, стеной ледяною встаёт, да от друзей отделяет. Если не знать никого, не бояться – ошибок не сделаешь, так?
Не заступятся, впрочем, на подмогу тогда не придут, но разве то важно? Страх глушит разум, страх сильнее всего.
Иные же внемлют. И даже пытаются. Что в воле их есть, а что нет? Кто-то сам о себе не знает, потом удивлён. А кто-то и знает, да реже всё это.
Древние слово за силу ценили. Слово волею было одной. Ныне слов много стало, и если уж одно гаданье не нравится, заплати за другое. Там ты будешь и мудр, и славен. А все неприятности, беды – так то от врагов!
Каким будет гость? Анлика не знает. Знать не желает, хоть может прочесть, но к чему? Она ему нити дала. Выбор за ним. Древние слово рекли, да тем его возвышали, что сказанное будет исполнено. Анлика же ценит болтливое время за выбор, за то, что каждый, кто слушал, может своё сам исполнить.
– Ступай, добрый гость, – провожает Анлика, плату ей гость оставляет с поклоном, но ей тот поклон как ничто.
Мирра его до дверей провожает, смотрит, как скрывается в ночи.
– Я видела, – говорит, – как в тенях всё же путь проступает?
Анлика молчит. Как расстроить её?
Колдовство колдовством, да всё же глаза живые увидят-то больше, а уши услышат. И тот, кто толкует, тот сам как колдун, да только вот магия здесь не при деле. Тени тенями… не любят советы люди, когда люди другие их легко подают.
Людям тени нужны, людям страхи важны, и слова колдовские! Как будто бы мало того им, что время и так пришло для болтливых!
Анлика умеет смотреть по-разному в воду. Но то, чего просят – сложно редко бывает. Она уж не помнит когда колдовала как надо, как древние то завещали. Больше слов и не нужно как будто. Только образ, да тени, что вихрем кружат, да вдруг темнят воду, словно в воде той быть может ответ.
Не понять того Мирре, из другого она истока. Не от древних уже, но ещё не с болтливых. Мучаться долго придётся бедняжке – Анлика то видит без колдовства. Если поймёт – совесть заест, или сгорит как бумажная. Если же осознания и дальше нет…
Может так лучше, хоть честно вс будет сама проходить. Да проку-то в том? Анлика не знает. Люди не терпят, когда им не то говорят, пусть даже предупреждают. Анлика уж может позволить себе по праву прожитых лет, да равнодушья. Её уже сердце застыло, как в тёмную воду ушло. А Мирре жить ещё долго, совсем уж юна, и кто знает – какой гость на долю её и придёт?
Анлика устала, встаёт. Мирра отступает как в тень, словно не может позволить себе рядом с нею стоять.
– Я научусь? – шепчет она. Потрясённая! Как же! Всё видела, верно, сама.
– Научишься, – лжёт и не лжёт Анлика. Что ей до Мирры иль ещё до кого? Ныне время такое, время болтливых, и счастье, о, счастье, что выбор даёт оно!..
Конец