Можно представить, как герцог расспрашивал «комнатных девиц» об этих подробностях, а то и лично отправлял высочайшую мочу на анализ. Ему приходилось не только уговаривать «особу её императорского величества» поставить клизму, но и сопровождать её к зубному врачу. Даже недоброжелательные к Бирону мемуаристы вроде Миниха-сына признавали, что его «служба» бывала тягостной: «Весьма часто многие слыхали, как он жаловался, что для своего увеселения ни одной четверти часа определить не может. Я сам чрез целые восемь лет не могу припомнить, чтоб видел его где-либо в городе, в беседах или на пиршествах, но дабы и других людей пример не возбудил в нём к тому охоты, императрица не только худо принимала, если у кого из приватных особ весёлости происходили, но называя их распутством, выговаривала весьма колкими речами».
Опытный придворный Эрнст Миних даже полагал, что «сей неограниченный и единообразный род жизни естественно долженствовал рождать иногда сытость и сухость в обращении между обеими сторонами. Дабы сие отвратить и не явить недовольного лица вне комнаты пред чужими очами, не ведали лучшего изобрести средства, как содержать множество шутов и дураков мужского и женского пола». Тут мемуарист, скорее всего, ошибался. Едва ли целая команда шутов служила для того, чтобы императрица и её фаворит вымещали на них взаимное раздражение.
Повседневная жизнь Анны Иоанновны и семейства Бирон была дружной и размеренной:
«Она встаёт, как говорят, между семью и восемью часами утра, а летом ещё раньше, и жена обер-камергера, которую тотчас об этом уведомляют, входит к ней дезабилье с кофе или шоколадом. Иногда же императрица входит к мадам Бирон, если та не сразу готова, и там пьёт кофе, поскольку их спальни недалеко друг от друга, а императрица весьма расположена к сей даме. К девяти или половине десятого императрица одета, затем начинается утренняя молитва в придворной церкви, или же священник (так же, как всегда после обеда в воскресенье) приходит с группой певчих в приёмную и отправляет там богослужение.
Потом [императрица] принимается за дела или немного развлекается — это, смотря по времени года, бильярд, травля волков на внутреннем дворе, стрельба по птицам из окон обер-камергера, прогулки в санях или по саду и т. д., и т. п….
Равно в 12 она обедает с семьёй обер-камергера и за столом сидит недолго… В послеобеденное время императрица предаётся краткому сну и немного развлекается, хотя бы с синьором Педрилло. Она также иногда посещает придворных дам или сыновей обер-камергера в их апартаментах. О том, что четыре вечера в неделю предназначены для приёмов и спектаклей, мы уже знаем. В 8 часов императрица садится за ужин, затем до десяти или половины одиннадцатого беседует с графом Бироном и его семьёй и удаляется»{460}.
Похоже, такое «семейное» сосуществование императрицы и обер-камергера не оставляло места для серьёзных конфликтов. Несомненно, императрица имела к Бирону глубокую привязанность. В 1734 году, оправившись от очередной болезни, она призналась, что фаворит — «единственный человек, которому она может довериться». Даже язвительный моралист М.М. Щербатов воздержался от обличения монаршего греха, полагая, что Бирона и Анну связывала прочная дружба: «Она его более яко нужного друга себе имела, нежели как любовника».
Не слишком изысканный курляндский помещик сумел дать некрасивой, одинокой, бездетной московской царевне то же самое, что дала безродная холопка Марта Скавронская Петру I — ощущение собственного надёжного и уютного дома. Анну, в отличие от Екатерины II, вряд ли прельщала большая политика со стратегическими планами, проектами реформ и миссией просветительницы страны. Зато, как свидетельствуют записки Миниха-сына, «никогда в свете… не бывало дружнее четы, приемлющей взаимно в увеселении и скорби совершенное участие, чем императрица с герцогом Курляндским. Оба почти никогда не могли во внешнем виде своём притворствовать. Если герцог явился с пасмурным лицом, то императрица в то же мгновение встревоженный принимала вид. Если тот был весел, то на лице монархини явное отражалось удовольствие. Если кто герцогу не угодил, тот из глаз и встречи монархини тотчас мог приметить чувствительную перемену».