Мы не знаем, что происходило за дверями личных апартаментов государыни, как они с Бироном общались в интимной обстановке, о чём спорили и какие аргументы при этом использовали. Анна Иоанновна была не сентиментальной дамой, а властной, порой суровой помещицей. Однако не понимать и не ценить её душевную привязанность Бирон не мог — хотя бы потому, что сам от неё зависел. Этой зависимостью и повседневными обязанностями он время от времени тяготился, и тогда в его письмах доверенному Кейзерлингу появлялись фразы об усталости и мечтах о тихом доме в родной Курляндии.
Не обременённый хорошими манерами и интеллектом обер-камергер пришёлся точно ко двору. Бирон и Анна веселились, навёрстывая упущенное в молодости. Долгая жизнь в курляндской глубинке не способствовала развитию вкуса и воображения: в круг пристрастий царицы и её друга входили нежная буженина, токайское (в меру), охота, карты, танцы, манеж, шуты. На месте Бирона при Анне трудно представить не только блистательного Потёмкина или утончённого Ивана Шувалова, но даже волокиту и охотника Григория Орлова или насмешливого и буйного во хмелю Алексея Разумовского — им было бы скучно с императрицей. Но и молодые и изящные «куколки»-фавориты Екатерины II едва ли подошли бы Анне — не было в них ни хозяйственной основательности, ни грубоватой властности провинциального немецкого дворянина.
Бирон казался грубым лишь с точки зрения нравов другой эпохи, в аннинское же время такая манера поведения была привычна. Вот как, например, сибирский вице-губернатор Алексей Жолобов вспоминал о своих встречах с будущим фаворитом императрицы: «В Риге при покойном генерале Репнине (генерал-губернаторе Лифляндии в 1719–1724 и 1725–1726 годах. — И.К.), будучи на ассамблее, стал оный Бирон из-под меня стул брать, а я, пьяный, толкнул его в шею, и он сунулся в стену»{461}. Генералы и чиновники запросто выясняли отношения прямо во дворце: «Всемилостивейшая государыня! В день коронации вашего императорского величества… пришед… Чекин и толкнул его, Квашнина-Самарина, больно, отчего он, Квашнин-Самарин, упал и парик с головы сронил и стал ему, Чекину, говорить: “для чего-де ты так толкаешь, этак-де генералы-поручики не делают”. И без меня в тот час оный Чекин убил (то есть сильно побил. — И.К.) дворянина Айгустова, с которым у него, Чекина, в Вотчин[н]ой коллегии дело, а оный Айгустов в то число был у меня, а после того он же, Чекин, пошед к князь Ивану Юрьевичу и стал ему на меня жаловаться и бранил меня у него князь Ивана Юрьевича матерны и другими срамными словами».
Бирон такого себе не позволял и на фоне матерящихся и дерущихся во дворце генералов мог даже показаться джентльменом. Однако и на роли галантных любовников Бирон и Анна не подходят. Нравы эпохи ещё не освоились с приятной лёгкостью и непринуждённостью таких отношений. Переведённый в 1730 году французский роман «Езда в остров любви» с его любовными песенками был встречен с осуждением, и Тредиаковский вынужден был отбиваться от обвинений, что он есть «первый развратитель российского юношества».
В этом смысле характерно признание, сделанное князем Михаилом Белосельским (любовником несколько более европеизированной и эмансипированной Екатерины Иоанновны): «Государыня-де царевна сказывала мне секретно, что-де Бирон с сестрицею живёт в любви, он-де живёт с нею по-немецки, чиновно». Такое «чиновное», по-своему добропорядочное сожительство, по-видимому, как раз и соответствовало складу характера императрицы. Анне действительно повезло с Бироном — до такой степени, что очевидный грех ей таковым уже и не представлялся, а выглядел «настоящей» степенной семейной жизнью, где всё общее — радости, заботы, болезни, дети…
Дела Тайной канцелярии содержат непристойные рассуждения об особе её императорского величества: «Един Бог без греха, а государыня плоть имеет, она де гребетца», «такой же человек, что и мы: ест хлеб и испражняетца и мочитца, годится и её делать». Бывало, обыватели спорили, с кем же «телесно живёт» государыня — с Бироном, «Левальдом» или фельдмаршалом «фон Минихиным». В 1732 году посадский Иван Мас-лов из анализа политической ситуации («государыня императрица соизволила наследником быть графу Левольде, да она же де государыня на сносех») сделал авторитетный вывод: «…и ныне де междоусобной брани быть». Толковали о тайных «чреватствах» (беременностях) и рождении детей («у государыни Анны Иоанновны есть сын в Курляндской земле»; «слышал он в народной молве, бутто у ея императорского величества имеетца сын»). Но сами любопытствующие во дворце никогда не были, подробностей не знали и передавали именно «слухи и толки». Но всё же эти беседы не содержали такого осуждения, как демонстративные похождения красавицы Елизаветы Петровны.