Согласно сделанной после ареста Бирона описи его недвижимой собственности, в зените своей карьеры он располагал 120 «амптами и мызами» с ежегодным доходом в 78 720 талеров{465}. Доход мог бы быть и больше, но герцогские имения раздавались в аренду в благодарность за поддержку на выборах, в том числе Кейзерлингу, брату Густаву и другим дворянам.
Герцог оказался рачительным хозяином: освободил своих крестьян от почтовой повинности, одних управляющих награждал, от других со знанием дела требовал изыскать способы увеличения доходов. Нельзя ли поставить новую мельницу? Почему мало водки заготавливается и продаётся в корчме, стоящей на большой дороге? Почему у крестьян мало скота? Почему ещё не розданы в аренду имеющиеся пустоши? Почему не хватает ремесленников? Надо распорядиться отдать «хороших молодых парней» учиться столярному или каменщицкому делу. Герцог строил винокуренные и поташные заводы, в 1739 году пригласил в Курляндию несколько семейств силезских ткачей для основания мануфактуры и «обучения молодых людей ремеслу ткача». Как и многие другие прибалтийские помещики, Бирон использовал близость портов (благо ему пошлины платить было не надо): в 1738–1739 годах из его имений было экспортировано 1500 тонн хлеба.
Герцогские доходы Бирона (по оценке латышских историков, они вначале составляли примерно 70 тысяч талеров в год) выросли до 200 тысяч талеров к 1740 году{466}, но и их всё равно не хватило бы, чтобы покрыть выросшие расходы.
«Следственная бригада» 1741 года предъявила Бирону претензии по поводу нецелевого использования казённых средств. Потомки добавили к ним обвинение в хищениях в особо крупных размерах в сочетании с насильственными действиями: «Посредством всевозможных понуждений взыскано недоимки, в первый год, более половины, да и на платёж процентов немалая сумма… И так каждый год доходы в приказ сей прибавлялися; а он, взыскивая, отсылал в Секретную казну, где, кроме казначея, о числе денег никто не ведал и как о приходе, так и о расходе объявлять под смертною казнью было запрещено. Большою частью казны сей воспользовался Бирон; однако ж так искусно, что ниже имени его во взятье не воспоминается, но все писаны в расход на особу её императорского величества… Сею хитростью доставил себе Бирон многие миллионы рублей, а государство вконец разорил», — «раскрыл» эту аферу историк конца XVIII века Иван Иванович Болтин.
В екатерининские времена Бирон представлялся уже закоренелым злодеем. Однако трудно украсть «многие миллионы», когда весь бюджет империи составлял восемь-девять миллионов рублей, и обеспечить секретность дела, в котором должны были принимать участие десятки людей (сбор, хранение, отчётность, перевозка) и загадочное учреждение под названием «Секретная казна». Возможно, под ним подразумевалась «канцелярия сбора оставшимся за указными расходами денег» генерал-лейтенанта М.Я. Волкова, куда попадали как не израсходованные за год средства других учреждений, так и собранные недоимки из Канцелярии конфискации. Согласно ведомостям, подававшимся лично императрице, туда на 1 октября 1736 года поступили 1 973 393 рубля — но расходовались не на нужды двора (как это бывало при Елизавете Петровне{467}), а по указам императрицы 1737–1738 годов выделялись на чрезвычайные «воинские расходы», в Кабинет, Монетную канцелярию и Адмиралтейство{468}.
А главное — Бирону, как и любому другому фавориту, незачем было воровать. Конечно, основным источником его благосостояния были пожалования и подарки императрицы; по сути, Бирон с семейством находился у неё на содержании — как сказали бы сейчас, на иждивении российских налогоплательщиков. Но в России того времени доходы не слишком чётко, но всё же делились на собственно «государственные деньги» и личные, или «комнатные», средства монарха. Последние поступали из разных источников: это и оброк с дворцовых крестьян, и жалованье государя как полковника гвардии, и доходы от находящихся в его собственности предприятий. В 1731 году Анна Иоанновна передала контору, занимавшуюся торговлей солью, в ведение Кабинета, и с тех пор соляные доходы (в 1730-х годах они составляли примерно 700–800 тысяч рублей в год) поступали в личное распоряжение императрицы.