Излишне самостоятельные администраторы могли вызвать неудовольствие. Василий Татищев с Урала был переброшен в новопостроенный Оренбург, где энергично подавлял восстание башкир, но не поладил с подчинёнными, которые написали на него донос Бирону. Фаворит тут же (в марте 1739 года) сообщил о полученном «сигнале» противнику Татищева графу М.Г. Головкину. Тот сразу понял важность дела и доложил Бирону: «Пред недавним временем изволил ваша светлость со мною говорить о Василье Татищеве, о его непорядках и притом изволил мне приказывать, что к тому пристойно, о том бы надлежащим порядком я представил, как в подобных таковых же случаях её величеству и вашей светлости слабым моим мнением служил. И по тому вашей светлости приказу наведывался, какие его, Василья Татищева, неисправы, и разведал, что полковник Тевкелев вашей светлости о том доносил, того для я призывал его, полковника, и обо всём обстоятельно выспросил». Естественно, «непорядки» были выявлены, Татищев отрешён от должности и отдан под следствие{492}. Формально Бирон оставался в стороне — дело «надлежащим порядком» вели совсем другие люди. Но из письма младшего Головкина явствует, что комбинации, когда адресованный Бирону донос становился поводом для расследования, случались не единожды.
Так, собственно, и действовал механизм «клиентских» отношений, дававший фавориту возможность использовать в своих интересах придворные «партии» и обеспечивать себе положение арбитра и посредника — но только до той поры, пока сам он находится «в силе», которую надо было сохранить любыми средствами. Своему ближайшему советнику Кейзерлингу Бирон откровенно советовал: «…крайне необходимо осторожно обращаться с великими милостями великих особ, чтобы не воспоследствовало злополучной перемены». Для этого нужно было всегда находиться «в службе её величества» и соблюдать «единственно и исключительно интерес её императорского величества». Эти правила касались и другой сферы деятельности обер-камергера — внешней политики.
Поначалу Бирона воспринимали скорее в качестве своеобразного «объекта», на который требовалось должным образом повлиять. Карл Густав Левенвольде, заключая договор в Берлине, запросил для Бирона 200 тысяч талеров за согласие на выборы курляндским герцогом сына прусского короля. Фридрих Вильгельм I в личном письме обещал Бирону, что в случае избрания принца Августа Вильгельма «тотчас же я выплачу господину графу 200 тысяч местных денег здесь в Берлине единой суммой… для доказательства особого уважения и почтения, с которым я постоянно остаюсь к господину графу». Миних внушал Маньяну, что нужно подарить фавориту 100 тысяч экю, и французское правительство было готово их предоставить. Летом 1733 года в Петербурге польский дипломат Рудомино вновь передал предложение о союзе с Францией, за который Париж уже был готов заплатить Бирону «значительную сумму» без обозначения её точных размеров{493}.
Но Бирон не повторял Меншикова, готового брать деньги у кого угодно, — и не прогадал: саксонский курфюрст Август III за военную поддержку Россией его кандидатуры на польский трон обещал Бирону уже полмиллиона талеров и титул курляндского герцога. Неизвестно, получил ли он эти деньги; важно, что это предложение соответствовало не только желанию обер-камергера, но и внешнеполитическим целям самой России — не допустить утверждения французского влияния в Речи Посполитой и сохранить там шляхетские «свободы».
С весны 1732 года Бирон стал проявлять инициативу: встречался с иностранными послами и вёл беседы по интересовавшим их вопросам. В 1733 году английский резидент Рондо и саксонский посланник Лефорт докладывали об «обычае» посещать обер-камергера, который стали соблюдать члены дипломатического корпуса — сами авторы, австрийский резидент Гогенгольц, пруссак Мардефельд и др.{494}
Бирон и здесь выступал как частное лицо и отказался принять английского посла лорда Джорджа Форбса для официальных переговоров, что, впрочем, не помешало английским предложениям оказаться у фаворита на столе. Зато в ходе неформальных бесед Бирон показывал, что находится в курсе новостей, поступавших от русских послов за границей; помимо Ягужинского, ему посылали свои донесения А.П. Бестужев-Рюмин, Г.К. Кейзерлинг, К. Бракель, Л. Ланчинский, А.Г. Головкин. В письмах Кейзерлингу Бирон проявлял осведомлённость о «дурном состоянии дел» турок в войне с Ираном, аудиенции австрийского посла в Стокгольме, назначении канцлера в Речи Посполитой. Он знал о ведущихся между Францией и Австрией переговорах о завершении Войны за польское наследство; ему были известны военные планы русского командования в начавшейся войне с Турцией и даже «точные сведения из неприятельского лагеря». Среди его бумаг имеются копии документов английского посольства в Стамбуле, рескриптов прусского короля послу Мардефельду и отчётов о переговорах великого визиря с голландским посланником Калкуном{495}. На имя Бирона поступали предложения, экстракты, проекты дипломатических бумаг, справки-«промемории». Фаворит мог предварительно прощупать почву для официального запроса правительства, высказывался по поводу беспокоивших русский двор обстоятельств, делился имевшейся у него информацией. Приведём несколько выдержек из депеш Рондо 1736 года: