Эту картину новой России благостной не назовёшь, но она (даже если принять во внимание «политкорректность» по отношению к «просвещённой» Анне Иоанновне) уже лишена былой цельности, выводившей «московитов» за пределы цивилизованного мира. Можно предположить, что таким же было отношение к России многих «немцев», приехавших в неё жить и служить. Конечно, не все прибывшие были способны оценить достижения России и её народа. Тот же Бирон в зените славы не считал нужным скрывать своё отношение. «Он презирает русских и столь явно выказывает свое презрение во всех случаях перед самыми знатными из них, что, я думаю, однажды это приведёт к его падению; однако я действительно считаю, что его преданность её величеству нерушима и благо своей страны он принимает близко к сердцу».
Внимательная леди Рондо, давшая Бирону эту характеристику, верно предсказала его будущее и, кажется, уловила в нём то же противоречие: русские, конечно, нация непросвещённая и даже достойная презрения (а какую ещё оценку могло вызвать желание исконных русских аристократов «рабствен-но целовать» ему ноги?), но в то же время он — слуга великой империи и должен этой роли соответствовать. Поэтому Бирон и стал фаворитом «в службе её императорского величества», а не авантюристом, готовым набить карманы и исчезнуть. Он мог накричать на нерадивых сенаторов и обещать положить их вместо брёвен на неисправные мосты (обычный на Руси стиль общения с подчинёнными) — но понимал, что проявлять публичное неуважение к чужой культурной традиции нельзя. Он приказал брату Густаву, сражённому смертью любимой жены и не желавшему присутствовать при прощании с покойницей, «покориться обыкновению русских, представляя, что он как явный чужеземец лишится общего уважения».
Размывание комплекса превосходства у иностранцев сопровождалось процессом изживания противоположного комплекса и формирования национального сознания у русских. Этот сдвиг, происходивший подспудно, уловить трудно; к сожалению, мы не располагаем ни перепиской, раскрывающей мысли и чувства корреспондентов на сей предмет, ни обстоятельными мемуарами людей той эпохи — эти жанры войдут в обыкновение 40–50 лет спустя. Короткие памятные записи не дают возможности понять, замечали ли их авторы «немецкое засилье». Они служили рядом с «немцами», воевали, получали чины, женились, заботились о своём хозяйстве, подобно будущему адмиралу Семёну Мордвинову:
«В 1733 году в марте получил я указ, что флотские капитаны все одного полковничья ранга, лейтенанты — майорского, в том числе и я, мичманы — поручики; по именному указу пожалованы 1732 года в декабре.
В 1734 году в августе месяце по указу сменил меня капитан-лейтенант Нанинг, и я, отдав команду, поехал в Астрахань, а оттуда до Царицына водою, а из Царицына до Москвы и Санкт-Петербурга сухим путём; в Москву прибыл октября 17-го дня, а в Петербург ноября 1-го числа. По прибытии в Петербург отпущен в дом марта по 1-е число 1735.
1735 года по прибытии из деревни определён в кронштадтскую команду и тот весь год пробыл в Кронштадте.
В 1736 году в январе месяце подана от меня в адмиралтейскую коллегию книга о эволюции флота, сочинённая мною на российском языке («Книга о движении флота на море». — И.К.). Января 16-го числа родился у меня сын Семён, 18-го дня крещён и того же дня умре и похоронен в Кронштадте у церкви Богоявления Господня, 20-го числа. В марте послан я для следствия, в силе именного указа, о недоимках в Новгород.
В 1737 году в усадище своём Мелковичах построил деревянную церковь во имя Покрова Пресвятые Богородицы, заложена на Святой неделе, а освящена ноября 9-го числа.
В 1738 году для следствия в августе ездил я в Старую Руссу, а в декабре сменён лейтенантом Нащокиным и прибыл в Петербург 31-го декабря.
В 1739 году в январе определён я в Комиссариатскую экспедицию на должность советника.
В 1740 году был я на море на корабле, именуемом “Императрица Анна”, в 112 пушек, на котором был вице-адмирал; я тут был в должности капитан-лейтенанта, а потом за болезнию капитана и сам командиром, а по возврате с моря взят в Петербург и определён по-прежнему в комиссариат в должность советника.