В Шляхетском кадетском корпусе в 1738-м из сорока одного штатного преподавателя (от учителей точных наук до берейторов, танцмейстеров и капельмейстера) только трое (6,1 процента) были русскими: учителя математики Осип Горожанинов и Никита Подводил, обозначенный в штате как «письменный мастер российский», а также «подмастерье» рисования Матвей Мусикийский. Фактически руководивший учебным заведением подполковник фон Теттау даже жаловался: «…а паче состоит нужда в учителях, кои обучены на российском языке, понеже многие кадеты за превзошедшими их леты других языков фундаментально обучаться не могли…» Однако количество российских преподавателей быстро росло, ив 1741 году в штате корпуса было только 17 иностранцев, из которых десять человек занимали офицерские вакансии и семь — преподавательские{523}.
Ещё одной профессиональной сферой, почти целиком занятой иностранцами, стала медицина. По инициативе нового лейб-медика и архиатера Иоганна Фишера императрица утвердила «Генеральный регламент о госшпиталях и о должностях, определённых при них докторов и прочих медицинского чина служителей», впервые устанавливавший порядок работы русских больниц. По его же представлению Сенат в мае 1737 года повелел «в городах, лежащих поблизости от Санкт-Петербурга и Москвы, а именно во Пскове, Новгороде, в Твери, в Ярославле и прочих знатных городах, по усмотрению Медицинской канцелярии, для пользования обывателей в их болезнях держать лекарей». Так постепенно в русскую жизнь стал входить немец-доктор. В 1738 году в Петербурге был назначен специальный врач для бедных, обязанный ежедневно находиться при главной аптеке, «прописывать бедным и беспомощным лекарства и раздавать оные безденежно».
В провинции рядовые обыватели этого ещё не почувствовали, но в Петербурге солдат и матросов пользовали военные врачи Дамиан Синопеус, Даниил Мезиус, Льюис Калдервуд, Джеймс Маунси, Христиан Эйнброт, Иоганн Хатхарт и др. В 1736 году дантист Герман публиковал объявление, что у него можно не только лечить зубы, но и «в ванне мыться», и пользоваться «парами из лекарственных трав».
Поступивший в 1731 году на русскую службу Иоганн Якоб Лерхе успел побывать полковым врачом в прикаспийских провинциях, ходил вместе с русской армией по причерноморским степям во время Русско-турецкой войны, боролся в Харькове с эпидемией чумы, во время войны с шведами участвовал в походе в Финляндию, ездил с русским посольством в Иран, короткое время служил «штадт-физиком» в Москве и долго работал в Медицинской канцелярии. Во время Чумного бунта 1771 года старый доктор издал правила профилактики страшной болезни.
Наивно было бы полагать, что зарубежные специалисты прибывали единственно с благородной целью помочь отсталой стране поскорее создать образцовый аппарат управления. Однако высокая квалификация делала их незаменимыми, да и служебной этикой они превосходили многих отечественных «выдвиженцев». Пройдя огонь, воду и медные трубы приказной службы, российский чиновник быстро усваивал нормы служения не закону, а «персонам» и собственной карьере, в случае удачи сулившей «беспородному» разночинцу дворянский титул и связанные с ним блага. Оборотной стороной выдвижения новых людей были хищения, коррупция, превышение власти, которые не только не были истреблены грозным законодательством Петра I, но перешли в новое качество.
Недавно проведённое исследование криминальной деятельности петровских «птенцов» выявило не только вопиющие размеры «лакомств», но и их причину. Стремительная трансформация патриархальной московской монархии в бюрократическую империю вызвала возрастание численности бюрократии: только за 1720–1723 годы количество приказных увеличилось более чем в два раза. Результатами стали разрыв традиции гражданской службы и снижение уровня профессионализма при возрастании амбиций и аппетитов чиновников{524}. Проще говоря, дьяки и подьячие XVII века обворовывали казну и подданных умереннее и аккуратнее, а дело своё знали лучше, чем их европеизированные преемники, отличавшиеся полным «бесстрашием» по части злоупотреблений.
В записках вице-президента Коммерц-коллегии Генриха Фика приводится характерный портрет такого «нового русского» чиновника, с которым сосланному при Анне Иоанновне Фику пришлось встретиться в Сибири. «Молодой двадцатилетний детинушка», прибывший в качестве «комиссара» для сбора ясака, на протяжении нескольких лет «хватал всё, что мог», а на увещевания честного немца ответствовал: «Брать и быть повешенным обое имеет своё время. Нынче есть время брать, а будет же мне, имеючи страх от виселицы, такое удобное упустить, то я никогда богат не буду; а ежели нужда случится, то я могу выкупиться», — и просил его поучениями не утруждать, «ибо ему весьма скушно такие наставлении часто слушать»{525}.