Прусский посланник Аксель Мардефельд сообщал в Берлин 23 февраля 1730 года: «…народ недоволен многими пунктами формулы присяги, прилагаемой к этой реляции, отчасти оттого, что императрице не даны обыкновенные титулы, отчасти же оттого, что в ней находятся различные неудачные выражения и не объявлено, по чьему приказанию отбирается эта присяга. Между прочим, высказал некий офицер, что он, несмотря на настоящую присягу, готов по приказанию императрицы отсечь на площади головы всем господам Верховного тайного совета». Дипломат достаточно точно спрогнозировал развитие ситуации: «Известия, полученные мною, говорят, что императрица решилась подождать до свершения обряда коронации и потом уже присвоить себе прежнюю власть; весьма умные люди, однако, полагают, что всякое замедление может только вредить делу и императрице следует воспользоваться настоящею нерешительностию верховного правления и добрым расположением остальных сословий»{130}. Кстати, он единственный из дипломатического корпуса за две недели предсказал исход событий: «Если императрица сумеет хорошо войти в своё новое положение и послушается известных умных людей, то она возвратит себе в короткое время полное самодержавие, ибо русская нация, хотя много говорит о свободе, но не знает её и не сумеет воспользоваться ею», — тогда как Вестфален полагал, что «умы успокоились», а Маньян и Рондо были уверены в «добрых последствиях» нового государственного устройства{131}.
Двадцать третьего февраля государыня отстояла службу в Успенском соборе и наградила свою сестру Екатерину Мекленбургскую орденом Святой Екатерины, после чего «публично кушала» во дворце. «Ведомости» отметили: «Дамские особы в преизрядном убранствии, а кавалеры в трауре явились». Дипломаты и мемуаристы свидетельствуют, что придворные дамы активно участвовали в действиях «партии» самодержавия. Прасковья Салтыкова (жена будущего фельдмаршала П.С. Салтыкова) и Мария Черкасская (жена А.М. Черкасского) — урождённые сестры Трубецкие; Евдокия Чернышёва (жена генерала Г.П. Чернышёва), Екатерина Головкина (двоюродная сестра Анны Иоанновны и сноха канцлера), дочь Головкина Анна Ягужинская — стали передаточным звеном между вождями «партии» и императрицей.
Дамская эмансипация и приобщение прекрасного пола к политике — тоже один из результатов Петровских реформ, сказавшийся в это бурное время. Именно Прасковья Салтыкова была послана ночью 24 февраля известить Анну, что наутро ей поднесут челобитную дворянства, недовольного действиями Верховного тайного совета. Для координации действий сторонников самодержавия использовались женские хитрости: записки находившейся под присмотром Анне передавали, спрятав «за пазухой» у младшего сына Бирона Карла Эрнста, неведомым образом всё-таки оказавшегося в Москве{132}. Визиты дам и хлопоты с маленьким мальчиком не вызвали подозрений у Василия Лукича, караулившего Анну, «аки бы некий дракон».
В последние дни перед переворотом «верховники» активно работали, о чём свидетельствуют записи в черновом журнале заседаний совета и опубликованные протоколы. Совет ежедневно требовал и получал рапорты о проведении присяги, менял сенаторов, «чтоб остановки не было в делах». 23 февраля совет распорядился уничтожить карантин в Царицыне и учредить такой же в Киеве; приказал выдать десять тысяч рублей на расходы императрице и послать инженеров для исправления Царицынской укреплённой линии. На следующий день «верховники» велели отпустить 35 тысяч рублей на ремонт пограничных крепостей; по просьбе М.М. Голицына произвели заслуженных подполковников в полковники, отдали распоряжения о выдаче «окладного провианта» офицерам гарнизонов в Прибалтике, поставке ружей в полки ландмилиции, заготовке провианта и фуража в «магазинах» (складах) Украинской армии и т. д.{133} Похоже, они были уверены в прочности своего положения…
Развязка наступила 25 февраля 1730 года. Утром «верховники», за исключением Остермана и находившегося при Анне В.Л. Долгорукова, собрались во дворце и, согласно журналу, «перед делами имели секретные разговоры». О чём они совещались в последний день своего пребывания у власти, неизвестно, но «дела» были вполне рутинные: обсуждались донесение Адмиралтейства о строительстве гавани в Рогервике и предстоявший рекрутский набор; были подписаны протоколы об изготовлении новых полковых знамён, отправке в Иран инженеров для составления карт этих провинций. Затем в зале заседания появился князь Василий Лукич, и члены совета отправились к императрице{134}.