| "Yes. | -- Да |
| You know we're hoping he will marry Kitty." | Ты знаешь, мы надеемся, что он женится на Кити. |
| "Yes?" said Anna softly. "Come now, let us talk of you," she added, tossing her head, as though she would physically shake off something superfluous oppressing her. "Let us talk of your affairs. | -- Да? -- тихо сказала Анна. -- Ну, теперь давай говорить о тебе, -- прибавила она, встряхивая головой, как будто хотела физически отогнать что-то лишнее и мешавшее ей. -- Давай говорить о твоих делах... |
| I got your letter, and here I am." | Я получила твое письмо и вот приехала. |
| "Yes, all my hopes are in you," said Stepan Arkadyevitch. | -- Да, вся надежда на тебя, -- сказал Степан Аркадьич. |
| "Well, tell me all about it." | -- Ну, расскажи мне все. |
| And Stepan Arkadyevitch began to tell his story. | И Степан Аркадьич стал рассказывать. |
| On reaching home Oblonsky helped his sister out, sighed, pressed her hand, and set off to his office. | Подъехав к дому, Облонский высадил сестру, вздохнул, пожал ее руку и отправился в присутствие... |
| Chapter 19. | XIX. |
| When Anna went into the room, Dolly was sitting in the little drawing-room with a white-headed fat little boy, already like his father, giving him a lesson in French reading. | Когда Анна вошла в комнату, Долли сидела в маленькой гостиной с белоголовым пухлым мальчиком, уж теперь похожим на отца, и слушала его урок из французского чтения. |
| As the boy read, he kept twisting and trying to tear off a button that was nearly off his jacket. | Мальчик читал, вертя в руке и стараясь оторвать чуть державшуюся пуговицу курточки. |
| His mother had several times taken his hand from it, but the fat little hand went back to the button again. | Мать несколько раз отнимала руку, но пухлая ручонка опять бралась за пуговицу. |
| His mother pulled the button off and put it in her pocket. | Мать оторвала пуговицу и положила ее в карман. |
| "Keep your hands still, Grisha," she said, and she took up her work, a coverlet she had long been making. She always set to work on it at depressed moments, and now she knitted at it nervously, twitching her fingers and counting the stitches. | -- Успокой руки, Гриша, -- сказала она и опять взялась за свое одеяло, давнишнюю работу, за которую она всегда бралась в тяжелые минуты, и теперь вязала нервно, закидывая пальцем и считая петли. |
| Though she had sent word the day before to her husband that it was nothing to her whether his sister came or not, she had made everything ready for her arrival, and was expecting her sister-in-law with emotion. | Хотя она и велела вчера сказать мужу, что ей дела нет до того, приедет или не приедет его сестра, она все приготовила к ее приезду и с волнением ждала золовку. |
| Dolly was crushed by her sorrow, utterly swallowed up by it. | Долли была убита своим горем, вся поглощена им. |
| Still she did not forget that Anna, her sister-in-law, was the wife of one of the most important personages in Petersburg, and was a Petersburg _grande dame_. | Однако она помнила, что Анна, золовка, была жена одного из важнейших лиц в Петербурге и петербургская grande dame. |
| And, thanks to this circumstance, she did not carry out her threat to her husband--that is to say, she remembered that her sister-in-law was coming. | И благодаря этому обстоятельству она не исполнила сказанного мужу, то есть не забыла, что приедет золовка. |
| "And, after all, Anna is in no wise to blame," thought Dolly. | "Да, наконец, Анна ни в чем не виновата, -думала Долли. -- Я о ней ничего, кроме самого хорошего, не знаю, и в отношении к себе я видела от нее только ласку и дружбу". |
| "I know nothing of her except the very best, and I have seen nothing but kindness and affection from her towards myself." It was true that as far as she could recall her impressions at Petersburg at the Karenins', she did not like their household itself; there was something artificial in the whole framework of their family life. | Правда, сколько она могла запомнить свое впечатление в Петербурге у Карениных, ей не нравился самый дом их; что-то было фальшивое во всем складе их семейного быта. |
| "But why should I not receive her? | "Но за что же я не приму ее? |
| If only she doesn't take it into her head to console me!" thought Dolly. "All consolation and counsel and Christian forgiveness, all that I have thought over a thousand times, and it's all no use." | Только бы не вздумала она утешать меня!--думала Долли. -- Все утешения, и увещания, и прощения христианские -- все это я уж тысячу раз передумала, и все это не годится". |
| All these days Dolly had been alone with her children. | Все эти дни Долли была одна с детьми. |
| She did not want to talk of her sorrow, but with that sorrow in her heart she could not talk of outside matters. | Говорить о своем горе она не хотела, а с этим горем на душе говорить о постороннем она не могла. |
| She knew that in one way or another she would tell Anna everything, and she was alternately glad at the thought of speaking freely, and angry at the necessity of speaking of her humiliation with her, his sister, and of hearing her ready-made phrases of good advice and comfort. | Она знала, что, так или иначе, она Анне выскажет все, и то ее радовала мысль о том, как она выскажет, то злила необходимость говорить о своем унижении с ней, его сестрой, и слышать от нее готовые фразы увещания и утешения. |
| She had been on the lookout for her, glancing at her watch every minute, and, as so often happens, let slip just that minute when her visitor arrived, so that she did not hear the bell. | Она, как часто бывает, глядя на часы, ждала ее каждую минуту и пропустила именно ту, когда гостья приехала, так что не слыхала звонка.
|