Столь же твердо арестованный объяснял, что его избрание в регенты состоялось усилиями министров и вельмож, а он лишь дал в конце концов свое согласие. Свергнутый временщик заявил, что не имел при дворе «шпионов», за исключением сына самого Миниха; настаивал на том, что напрасно никого не арестовывал и «до казенного ни в чем не касался». В ответ на обвинения в «обидах» и «разорениях» он попросил представить обиженных его «несытством», чего комиссия сделать так и не смогла. Свои переговоры с послами Бирон объяснял заботой «о российской славе»179.
Следователи докладывали, что своего подопечного в Шлиссельбурге «сколько возможно увещевали, однако ж он, Бирон, почти во всём, кроме того, что хотел с высоким вашего императорского величества родителем, его императорским высочеством, поединком развестись, запирался». Тогда арестанту объяснили, что его «бранные слова» в адрес Анны Леопольдовны и ее мужа «довольно засвидетельствованы», и потребовали от него «всё то дело прямо объявить» — в противном случае его будут содержать, «яко злодея». Обвиненный в оскорблении величества, Бирон, как отмечено в материалах следствия, «пришел в великое мнение и скоро потом неотступно со слезами просил, дабы высочайшею вашего императорского величества милостию обнадежен был, то он, опамятовався, чрез несколько дней чистую повинную принесет, не закрывая ничего, а при том и некоторые свои намерения, о чем вашему величеству обстоятельно донесет… а ежели де что он и забудет, а после ему, Бирону, припамятовано будет, и о том сущую правду покажет без утайки, и того б ради дать ему бумаги и чернил, то он ныне напишет к высоким вашего величества родителям повинную в генеральных терминах, а потом и о всех обстоятельствах».
Обнадеженный «высочайшим милосердием», Бирон подал 5 и 6 марта 1741 года новые собственноручные признания; но никаких важных «обстоятельств», на которые надеялись следователи, они не содержали. Фаворит Анны Иоанновны согласился с тем, что «ближних их императорских высочеств служителей без докладу забрать велел», обещал призвать «голстинскаго принца», а дочь собирался выдать за принца Дармштадтского или герцога Саксен-Мейнингенского, но категорически отказывался от главного обвинения — в стремлении любой ценой получить регентство: «Брату своему, ниже Бестужеву, челобитья и декларации готовить я не приказывал; ежели же он то учинил, то должно ему показать, кто его на то привел», — и настаивал, что никаких «дальних видов» не имел и собирался быть регентом только до тех пор, «пока со шведским королем в его курляндских претензиях разделается».
Арестант признал, что говорил обидные слова о теперешней правительнице, подтвердил, что называл ее «каприжесной и упрямой» (почтительно напомнив при этом, как она бранила придворных за опоздания «русскими канальями»), в чем просил «милостивого прощения» — теперь от Анны Леопольдовны зависело, окажется ли его голова на плахе.
В итоге главными уликами для следователей послужили прежде всего заявления темпераментного герцога в отношении его противников. Бирон признал, что произносил угрозы в адрес гвардии, обещал вызвать из Голштинии маленького внука Петра I, бранил принца Антона; не смог он опровергнуть и тот факт, что дата на «уставе» о его регентстве поставлена задним числом180. Поскольку герцога обвиняли по тяжким статьям второй главы Соборного уложения 1649 года (умысел на «государьское здоровье» и попытка «Московским государьством завладеть») и петровского Военного артикула, то смертный приговор ему был обеспечен. Правительница еще в январе прямо «понуждала» к «скорейшему окончанию дела» судей, в числе которых находились подвергавшиеся аресту по распоряжению Бирона майор гвардии Н. Соковнин и секретарь А. Яковлев181.
В материалах следствия есть пробелы (во всяком случае, вопросы к герцогу и ответы на них приведены не полностью); в «экстракте» упомянуты разные даты подписания «Устава» о регентстве — 16 и 17 октября 1740 года. Судьи не стали углубляться в подробности даже тогда, когда А. П. Бестужев-Рюмин на очной ставке отказался от части своих показаний против своего бывшего покровителя. Зато следователи сумели собрать богатый компромат на Миниха, чему в немалой степени способствовал сам Бирон; но в итоге его же и обвинили в «потакании» и «дружестве» с фельдмаршалом.
Вчерашнему всесильному временщику стали предъявлять имущественные претензии. В. К. Тредиаковский жаловался на невыдачу ему возмещения за публичные оскорбления, нанесенные кабинет-министром А. П. Волынским. «Изнурившемуся на лечение» придворному поэту пожаловали 720 рублей — вдвое больше его годовой зарплаты. Иск Бирону предъявили и Академия наук за взятые им бесплатно книги, и отдельно академик Крафт, требовавший платы за обучение детей регента математике. Бирон как настоящий вельможа расплачиваться не спешил — в следственном деле сохранился список долгов башмачнику, парикмахеру, портному, часовщику, столярам, придворному гайдуку, «турке» Исмаилу Исакову; даже собственному камердинеру Фабиану он задолжал 1099 рублей182.