Польские «партии» постоянно уводили крестьян — и далеко не всегда против их воли; иные российские крепостные мужики сами были готовы покинуть своего барина и отечество. В Польше крепостнические порядки были те же, но отсутствие воинских «команд», полиции, сыщиков делало жизнь беглецов несколько более вольготной, да и сама надежда на лучшую долю была сильным стимулом для беглецов. Кто-то ее находил — под властью влиятельного пана, способного защитить своих «подданных» и недоступного для королевского правосудия. К тому же вольные шляхтичи широко использовали «подзывы и подговоры» крестьян, даже «закликали на ярмарках» желающих перейти границу и обещали всевозможные льготы.
Российские дипломаты жаловались на пограничные безобразия в Сенат; сенаторы обращались к военным, но Военная коллегия оправдывалась тем, что «на полской границе фарпосты веема редко розставлены и малолюдны находятся». В 1737 году на сотнях верст русско-польской границы находились всего 1514 драгунов и смоленских дворян. Военные просили у Анны Иоанновны еще как минимум две с половиной тысячи человек, но во время войны с турками лишних солдат у империи не нашлось. К тому же беглецы легко обходили пограничные посты «проселками и лесами», а то и просто шли напролом, «многолюдством собрався», — что могли сделать несколько драгунов? Подзывавшие крестьян шляхтичи со своими вооруженными рогатинами и пищалями слугами просто блокировали форпосты телегами и не давали служивым ловить беглецов. В результате крестьяне уходили «за литовской рубеж не токмо по одной или по две души, но дворов по 20, по 50 и болше, оставя целые усадища и деревни без остатку пусты, проходя между фарпостов ночным и дневным временем без всякого страху»288.
Проблема состояла и в том, что сама граница между двумя державами не была точно определена, а польская сторона не спешила это делать. Начальник «комиссии для разобрания ссор» с российской стороны полковник Ф. Кошелев в декабре
1740 года докладывал, что его польские коллеги, комиссары Михал Яцковский и Лаврентий Потоцкий, вначале отбыли на сейм до февраля, затем стали просить об отсрочке «до доброй травы», да так и не явились. Кошелев рапортовал, что по его комиссии «произвождения дел не было два года»289.
Только с началом Войны за австрийское наследство, когда саксонский курфюрст и польский король Август III поддержал противников Австрии — союзницы России, Военная коллегия озаботилась более плотным прикрытием западной границы. По докладу фельдмаршала П. П. Ласси, военные 19 ноября
1741 года решили передвинуть на рубеж «для предосторожности от полской стороны» три драгунских и три пехотных полка, а также разместить там две тысячи украинских казаков и украинский же компанейский полк290. Утвердить это решение правительница уже не успела.
Дела турецкие
Большая Русско-турецкая война завершилась в 1739 году; при Анне Иоанновне отгремели торжества по случаю не слишком почетного мира. Однако подлинное спокойствие на южных рубежах не наступило. Ни размежевание новой пограничной линии, ни обмен пленными, ни «разрытие» укреплений Азова не были завершены. Для решения этих проблем стороны обменялись в 1741 году представительными посольствами.
Первым отправился в путь российский чрезвычайный и полномочный посол — старый граф генерал-аншеф Александр Иванович Румянцев, сподвижник Петра I и отец будущего знаменитого полководца. В январе 1741 года посольский обоз «с великим трудом» перевалил Балканы; там путешественников застала весть о перевороте, приведшем к устранению Бирона. Посол и его свита присягали новой регентше прямо в горах. 17 января Румянцев «с надлежащей честью» въехал в Адрианополь и с удовлетворением отметил, что турки стали «отменнее к лутчему с нами поступать». Самому послу доставляли в избытке шербет, «розовую воду», которой он ежедневно мыл руки, и «парфумы»; народ на улицах встречал посольство «в великом молчании» (раньше, бывало, русских «вслух бранивали»)291.
Впрочем, без споров всё же не обошлось. Румянцеву пришлось удовлетворить турецкое требование уменьшить обоз, но и после сокращения посольский «поезд» выглядел внушительно — включал 328 телег с 950 волами и 265 лошадьми. В свите посла состояли блестящие гвардейцы (в их числе были братья Дмитрий и Александр Голицыны — будущие дипломат и фельдмаршал; Михаил Волконский — будущий сподвижник Екатерины II и московский главнокомандующий), а также три десятка армейских офицеров. Под началом «маршала посольства» Воина Римского-Корсакова находились музыканты (барабанщики, флейтисты, трубачи, гобоисты), мастеровые, сокольники, кречетники и ястребники, лакеи, повара, студенты, столичный купец Яков Федоров, цирюльник Лукьян Афанасьев и юный кадет Алексей Обресков — через четверть века он станет российским послом в Стамбуле.