Конфликты сменялись милостями. В один из таких моментов визирь вывез российское посольство на галере на увеселительный прием в парке «близ загородного султанского дворца» Саадабад («Обитель счастья»), копировавшего версальскую резиденцию французских королей. Посол и его свита расположились на софах и табуретах в «богатых великих шатрах». Их угощали восточными сладостями и кофе и «потчивали консервами»^); их развлекали «некоторая комедия с танцами», «плясуны», «силачи» и «шуты», которые удивили гостей, «пожирая целые вещи и стеклы»; за ними последовали воинские упражнения — «бег на лошадях» и стрельба в цель по глиняным кувшинам с водой. Завершила сказочный майский вечер на Босфоре «травля медведя собаками»293.
Великий визирь сообщил, что за признание титула Иоанна Антоновича русским придется уступить в дипломатическом торге. Но Румянцев знал, что турки больше всего опасаются грозящей «войны с персианцами» (она действительно началась в 1743 году, и шах Надир разбил турок под Ереваном), и держался уверенно: отказывался разорять Азов и требовал выдать всех пленных, настаивая на том, что обе статьи договора должны быть исполнены одновременно.
— Пусть разорят Азов, пленные сейчас же будут выданы, — говорил визирь.
— Между словом и делом большая разница, — возражал Румянцев, — не только в провинциях, но и здесь, в Константинополе, ни одного пленника от турка не взято.
Посол уверял начальство, что не видит со стороны турок никакой опасности: те только обещают шведам субсидии, но не дают их. Но в Петербурге думали иначе, и Румянцев получил указ завершить переговоры как можно скорее, не оговаривая сроков исполнения обязательств, в том числе времени на подыскание места для постройки новых российских крепостей. Румянцев отвечал, что указ исполнит, но прибавил: «Порте столько же, если еще не больше, нужно скорое окончание дел с Россиею; хотя визирь по ненависти своей и желал бы всякие каверзы произвести но султан внутри сераля и народ не хотят слышать ни о каких столкновениях с Россиею, а французы с шведами, несмотря на все свои усилия, ничего не сделают».
Двадцать шестого августа 1741 года граф подписал в турецкой столице конвенцию: турки признавали императорский титул российского государя; обе стороны взаимно обязались «как наискорее» вернуть пленных (за исключением поменявших веру); русская сторона обещала немедленно уничтожить укрепления Азова294. Обещание было исполнено: генерал-лейтенант Василий Репнин в присутствии турецких комиссаров взорвал стены крепости.
Пышное представительство, официальные и неофициальные подарки дорого обошлись российской казне. Румянцеву приходилось занимать деньги; всего в 1741 году он прислал А. Г. Головкину в Амстердам, центр международных финансовых расчетов, 11 векселей на сумму 140 250 гульденов295. Не менее дорого стоил и ответный прием — турецкое посольство Эмин Мегмет-паши до Новгорода двигалось по суше, а в новую столицу прибыло на яхтах по Неве и расположилось у стен оплота православия — Александро-Невского монастыря.
Двадцать девятого июня в Петербург по «большой першпективе» — Невскому проспекту — «чрезвычайный великий посол» торжественно въехал в столицу. Ее жители глазели на богатый «поезд» на лошадях из дворцовой конюшни. Вслед за ротой конной гвардии с обнаженными палашами двигались под «знаменем с бунчуком» сам паша, его советники и многочисленные чины свиты: «диван-чауши», «селихтары», «чегодары», «мухурдары», «кафтанджи», «джепханеджи», «кафенджи» и их начальники — «чауш-баши», «капичиляр булюк-баши», «кегая», «тютюнчи-баши», «чорбаджи» янычар. Вслед за оркестром под охраной янычар ехали 15 больших телег-«палуб» с подарками российскому императору; затем шел отряд из пятидесяти «арапов», а замыкала процессию еще одна рота конногвардейцев296. Процессия проследовала через город и под грохот салюта из крепости перешла по мосту через Неву на Васильевский остров к назначенным квартирам.
На следующий день посол сначала явился на прием (с кофе, конфетами и лимонадом) к принцу Антону Ульриху, затем к Остерману Торжественная аудиенция у младенца-императора и его матери состоялась 1 июля и прошла с должной «магнифи-циенцией». Ведомый Андреем Ивановичем Ушаковым, Эмин Мегмет-паша вошел в приемный зал, держа грамоту султана на голове, а его свита таким же образом внесла подарки. Анна Леопольдовна «изволила стоять под балдахином на своем троне»; она милостиво выслушала речь посла о сохранении «вечного мира» с Россией и сама приняла у него грамоту султана.