- Зачем вообще эти справки? – злится Анна.
- Без них – никак, - говорит Танечка.
Она клацает по клавиатуре, нежно и слащаво. Даже это клацанье раздражает Анну. Интересно, какой Танечка была в детстве? Но ответ приходит сам собой. Да ровно такой же, что и сейчас, потому что дети…
ЭТО ВЗРОСЛЫЕ МАЛЕНЬКОГО РОСТА.
ПОТОМУ ЧТО ИМ ПОЛОЖЕНО ПРИДУРЯТЬСЯ.
ПОТОМУ ЧТО ИХ МОЗГ ЕЩЁ НЕ ЗНАЕТ ВСЕГО, ЧТО МОЖНО НАТВОРИТЬ ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС.
ДЕТИ – ЭТО ВЗРОСЛЫЕ.
ПАКОСТИ РАСТУТ ВМЕСТЕ С ДЕТЬМИ.
Анна видит, как в графе фамилия напечатала «ррррррррррррррррррррррррррррр». Палец от злости влип в клавишу.
- Что там? Когда похороны, не знаешь? – спрашивает Танечка. – Я слышала, что наш морг столько трупов за раз не привык принимать, мощностей холодильников не хватает, представляешь?
Анна печатает в графе фамилия: «Пошла на х…, портовая шлюха!».
- Нехорошо это, - она не заткнётся. – Я читала, что трупные яды могут убить того, кто подышит ими. Нужно хоронить, нужно хоронить…
Голова раскалывается на две части. По крайней мере, Анне так кажется. Она снимает синий рабочий халат и вешает его в свою кабинку. Она стягивает косынку с волос, которые падают на голые плечи и грудь. Анна тянется к платью, но замирает и смотрит в зеркало.
Она привыкла к своей круглой груди, тонкой талии и широким (ей кажется, что слишком) бёдрам. Мама говорит, что её бёдра станут ещё шире, когда Анна родит. В доказательство мама показывает свои бёдра – тоже широкие. Но у мамы до сих пор тонкая талия, и Анна надеется, что гены оставят ей к старости хотя бы эту упругую талию. Чёрт с ними, с бёдрами, старость в любом случае что-нибудь заберёт. И Анна не против выглядеть к пятидесяти, как мама. Она с отвращением вспоминает стоны прошедшей ночью, и, почему-то, думает, что папе ужасно повезло.
Но теперь собственное обнажённое тело привлекает Анну в разы сильнее. Что с ним случилось? Секс её никогда не интересовал. Бердников был остолоп, но обходился с нею нежно, однако она совсем ничего не чувствовала. Ни его влажные поцелуи, ни сильные руки, ни крепкий член – ничто не приносило того удовольствия, о котором говорили знакомые. Чёрт побери, даже ботаничка Ритка, и та за свои три половых акта успела почувствовать оргазм и не ленилась об этом упоминать при каждом удобном случае.
Но теперь что-то изменилось. Анна долго смотрит на себя, трогает грудь, живот и лобок, изучает их, и они кажутся ей совсем необычными на ощупь, словно это не её мягкая кожа, неё её твёрдые соски, не её пушок на лобке, не её твёрдые бёдра. И этот бледный шрам на ноге, который сегодня чуть выше, чем вчера. Разве бывают живые, ползающие вверх и вниз шрамы? Она переминается и чувствует под голыми ступнями холодный пол. Разве это я? Такая холодная на ощупь и твёрдая, как кукла. Такая плавная? Вот это все они хотят трогать, лапать и целовать?
Анна щипает себя за сосок, хватает пальцами грудь и отпускает её. Она смотрит, как на белой коже остались красные продолговатые пятна, которые долго расходятся. Она проводит пальцами по лобку и чувствует нежную кожу. Там всё сухо и странно.
Ради этого все обиды, драки, злость и войны на земле?
Ради этого. Конечно, только ради этого. Детишки.
И кто-то хватает Анну за руку. Если бы она видела противника, то успела бы ответить, успела бы ударить носком кроссовка в голень, в кость. Но всё так неожиданно, и Анну тянет назад, за угол завода.
Она разворачивается и видит больную рожу Бамутова.
Они стоят у оврага, в котором шевелится и вьётся плющ, сжимая пивные бутылки и пустые выцветшие пачки из-под сигарет. Справа стена из красного кирпича, покрытая влажным и блестящим мхом. Над заводом скользит серый дым, труб тут не видно, но зато их длинные тени ложатся далеко, на соседние улицы.
Бамутов скалится. Анна вырывает руку из его хватки и отступает на шаг.
- Вот так, да? – её глаза блестят, а губы дрожат от злости.
- А как с тобой по-дургому? Убийцаааа! – тянет он и смеётся.
С жёлтых зубов Бамутова свисает вязкая слюна. Слюна бешенства. Волосы торчат из-под фуражки, как солома.