Вернулась она поздно. Пришлось звонить, долго ждать у двери, выходящей на площадь, в этот час такую безлюдную, будто в городе, кроме Анны-Марии, не осталось ни одного человека. Поблескивая, чернели неосвещенные окна кафе, умолкло кино, исчезли машины. Она прошла мимо портье, который дремал стоя, поднялась по скрипучей, не устланной дорожками лестнице; вся гостиница была жесткой, как полка в вагоне третьего класса…
Комнату едва освещала лампочка без абажура, тусклая-тусклая… Анна-Мария с опаской взглянула на постель и легла в халате поверх одеяла: от времен оккупации у нее осталась боязнь подхватить чесотку. Товарищи ее то и дело заражались чесоткой, ночуя в гостиницах, где не меняли простынь; эпидемия охватила весь край. Когда в маки заболел Жозеф, Анне-Марии пришлось ухаживать за ним. Но если она по-прежнему боялась, что подхватит чесотку, она больше не боялась, что ее схватят, — значит, все-таки какие-то перемены есть. Не так уж много людей, которые считают Францию времен бошей потерянным раем. И, возможно, в скором времени появится мыло. Она успокоилась и заснула.
Автобус по-прежнему уходил рано утром, в тот же самый час; тот же самый автобус, и вел его тот же самый шофер — его хозяин. Он поздоровался с Анной-Марией, не выразив ни радости, ни удивления.
— Совершаете объезд бывших зимних квартир, мадам? Как вас величать теперь? Все, кто тут у нас проживал, возвращаются к нам под другой фамилией.
Анна-Мария обрадовалась этой встрече, ей хотелось сказать шоферу что-нибудь приятное, узнать у него здешние новости, но он повернулся к ней спиной и занялся погрузкой багажа, предоставив ей самой втискиваться в автобус, который пассажиры брали с бою. Вот кто отмахивается от воспоминаний; ей даже показалось, что он избегает смотреть на нее.
Заглядевшись на пейзаж, Анна-Мария позабыла о водителе: она-то не отмахивалась от воспоминаний. Анне-Марии никогда не случалось ездить в этом автобусе с Раулем, они всегда нарочно отправлялись в П. и обратно порознь, в разное время, и тем не менее для нее все кругом было полно им… Жизнь давно развеяла горечь этого воспоминания. Вот маленький завод над рекой… мост… Анна-Мария волновалась все сильнее и сильнее, по мере того как перед ней возникали места, в которых реальности теперь было не больше, чем в романе, и хотя то был роман ее жизни, он не становился от этого более реальным… Деревушка с церковью в романском стиле… Сразу же за ней — огромный виадук над пропастью… Автобус, задыхаясь, карабкался вверх, коробки скоростей дребезжали. Слева — замок, трава в парке скошена, газон, дорожки подчищены, посыпаны желтым песком. По ступенькам веранды спускалась дама… Странно было видеть этот замок обитаемым. По всей дороге оживленное движение, автомобили, велосипеды; Один раз пронесся небольшой грузовик с пленными, в форме теперь действительно feldgrau от износа. «Если мне нельзя будет остановиться у старушки Розы, — думала Анна-Мария, — придется переночевать на постоялом дворе…» Она вдруг испугалась: а что, если те, к кому она ехала, забыли ее?.. Она так верила в их дружбу, что неосмотрительно решила заехать в это селение, которое даже не было ее постоянным убежищем. Ну вот, к примеру, хозяин автобуса… Правда, она никогда не причисляла его к своим друзьям и никто даже точно не знал, что у него на уме, но все-таки прошлое нужно чтить, как чтят память предков. Анна-Мария уже готова была сойти с автобуса, не добравшись до места. Зачем она отправилась сюда, а вдруг все ее воспоминания разлетятся в прах? С иллюзиями следует обращаться бережно… Собственно, она затем сюда и приехала, что ей хотелось после Селестена увидеть людей ясных, без задних мыслей и с которыми можно договориться о чем-то главном. Все было довольно туманно, но «дух Сопротивления» еще жив, что бы там ни говорили ее попутчики, те, в поезде.