Жозеф жил на окраине в доме с желтой дверью, рядом с сапожником. Анна-Мария шла по улице, где ей был знаком каждый камень под ногами, каждая занавеска на слепых оконцах, и бакалейная лавка коллаборациониста, и мясная, в заднем помещении которой она встречалась со связными от Жако. Справа возвышалась церковь. Анна-Мария вспомнила о тропинках за церковью, где они гуляли с Раулем… Надо было хорошо знать эти тропинки, чтобы не заблудиться.
Дверь, с занавеской от мух из бумажной ткани, была открыта. Просунув руку за занавеску, Анна-Мария постучала в открытую створку и вошла. Жозеф с женой и мальчиком сидели за столом.
— Вот те раз! — все твердил Жозеф. — Вот те раз!
Он не знал, куда ее посадить, неужели она не пообедает с ними? Как обидно! Ну тогда — ломтик колбасы и глоток аперитива. Жозеф, небольшого роста, коренастый, ладно скроенный парень с правильными чертами лица, большими красивыми глазами, прямым носом и гривой черных вьющихся волос, буквально не помнил себя от радости.
— Видишь, — говорил он жене, — видишь — это Барышня… Теперь ты ее знаешь — живую. По рассказам даже малыш и тот тебя знает!
Явное преувеличение; мальчуган сидел на своем высоком стуле, шлепал ложкой по супу так, что брызги летели во все стороны, и заливался громким смехом: волнение взрослых передалось и ему. Жена у Жозефа маленькая-премаленькая, ну просто девочка, сходство у нее с мужем было разительное — как брат и сестра.
Всех настолько переполняли чувства и воспоминания, что они никак не могли разговориться и только улыбались и спрашивали друг друга: «Значит, у тебя все в порядке? Значит, все хорошо?» Раз Анна-Мария не останется обедать, то они увидятся вечером, надо спокойно посидеть и потолковать. Здесь не так уж благополучно — впрочем, как и всюду, всё идет из рук вон плохо… На Жозефе была старая заштопанная рубаха, брюки в заплатах. В доме стояли колченогие стулья, продавленный диван. Жена ходила босиком. Жозеф работал на заводе, но только полдня: заводу не хватало сырья. Жозеф предпочел бы крестьянствовать, как раньше, он больше всего любил копаться в земле, да и жилось бы легче, но ферма его, сожженная немцами, еще не восстановлена, и он ни черта за нее не получил. «Не знаю, что ты думаешь о политике, Барышня, — сказал Жозеф, — а я вступил в компартию, меня это вполне устраивает… Еще стаканчик, только не вздумай отказываться…»
В эту минуту у двери послышался шум; довольно смешное зрелище, когда два жандарма пытаются одновременно протиснуться в узкую дверь. Рослые, жирные, в форме защитного цвета, в крагах, при револьверах, кожаных ремнях, в фуражках, они гремели каблуками, как подковами, точно в дом ломилась лошадь… Жозеф встал… А потом произошло что-то совершенно неожиданное: все вдруг смешалось, шум, свалка, содом; так бывает, когда сцепятся два пса, за секунду до того выжидательно и неподвижно смотревшие друг на друга: один из жандармов набросился на Жозефа! И вот уже жандарм отлетел в другой конец комнаты, а Жозеф, сверкая глазами, стал спиной к стене, готовясь к прыжку. Жена Жозефа кричит, мальчик кричит, второй жандарм выхватывает револьвер! Анна-Мария бьет его по руке, и он от неожиданности выпускает револьвер.
— Не валяй дурака, — сказал, поднимаясь, первый жандарм, — все равно тебя возьмут.
— А за что, собственно? — Жозеф переводил взгляд с одного жандарма на другого, еле сдерживаясь, чтобы не броситься на них.
— Нам приказано арестовать тебя, давай, давай без скандала!
— Арестовать, за что? Что я сделал?
— Это тебе скажут в П.
— Мне не известна причина ареста. Я вас не знаю. Где ордер? — Жозеф весь побелел, брови на мертвенно бледном лбу сошлись в одну черную линию, будто проведенную углем. У жены его зуб на зуб не попадал.
— Послушай, — сказал жандарм, тот, которого он сбил с ног, — ордера у меня нет, но он будет, что пользы откладывать? Разве только если ты собираешься бежать… Коли за тобой нет никакой вины, лучше явись и дай объяснения…