— Какие еще к черту объяснения? — сказал Жозеф.
— Не кипятись, я ничего не знаю… — Жандарм был само благоразумие и доброта. — Какая-то кража одеял, пустяки, объяснишь…
— Я не вор, скотина ты этакая! Принеси ордер, а пока убирайся ко всем чертям…
— Послушай, — сладко увещевал жандарм, — я бросился на тебя только потому, что меня предупредили — парень горячий и никогда с оружием не расстается… Говорю тебе, если ты пойдешь с нами сейчас, скорее отделаешься…
Жозеф кинул на Анну-Марию отчаянный взгляд. Вот и опять драка, и опять они вместе.
— Я не знаю законов, — сказала Анна-Мария, — но думаю, что никакой ордер не может узаконить вооруженного нападения, которому я, кстати говоря, была свидетельницей. Потребуй-ка у этих господ удостоверения личности, чтобы убедиться, действительно ли они жандармы; после чего, полагаю, ты можешь пойти с ними. А я тем временем предупрежу рабочих завода, свяжусь с адвокатом, с прессой.
Жена Жозефа горько плакала. Жандармы пялили глаза на Анну-Марию.
— Это еще что, — начал тот, который вынимал револьвер, — вы-то чего вмешиваетесь?
— Не забывайте, что я видела все, — заметила Анна-Мария.
Жозеф натянул на себя измазанную куртку с обтрепанными рукавами.
— Пошли, — сказал он. — Барышня права. Лучше сразу выяснить, в чем дело.
— Значит, можно подойти? Не станешь опять на меня кидаться? Ну и силища у тебя! Никогда б не подумал!
— Ха-ха-ха! — рассмеялся Жозеф. — Ничего, не бойся.
Жандарм подошел и с проворством обезьяны надел на него наручники.
— А ты и впрямь гад, — очень спокойно произнес Жозеф.
— Не выражаться…
Жандарм потянул за цепочку. Они вышли.
Анна-Мария и жена Жозефа, стоя на пороге, смотрели, как он удаляется между двумя жандармами. Был обеденный час, на дороге — ни души, ни тени. Солнце пекло… Жена Жозефа заливалась слезами. Анна-Мария, легонько подталкивая ее, вернулась с ней в дом, откуда доносился истошный крик ребенка.
— Как тебя зовут? — спросила она.
— Мирейль…
Голоса ее почти не было слышно.
— Если ты будешь плакать, Мирейль, я тоже разревусь и ничего не сумею сделать для Жозефа. Не плачь, умоляю тебя! — Она обняла Мирейль. — Не плачь… — Из глаз Анны-Марии брызнули крупные слезы. — Сейчас же еду, постараюсь узнать, в чем дело…
Праздничный обед у Луизетты был испорчен. Анна-Мария с тем же автобусом уезжала обратно в П., она хотела на месте выяснить, что можно и должно предпринять. Красиво накрытый стол, вышитые салфетки, цветы, жареная баранина, сладкий пирог, гости в полном сборе… По расписанию автобус отходил в три, но мог с таким же успехом уйти на полчаса раньше и на четверть часа позже. Чтобы не пропустить его, надо было прийти на постоялый двор заблаговременно, рискуя потерять целый час. Ели впопыхах и без толку. Отец Луизетты и его подручный — две белые неподвижные фигуры — уже снова стояли на своих местах, когда Анна-Мария торопливо прошла за их спинами. Сколько раз, бывало, она пробегала через парикмахерскую, оставив Рауля и Луизетту в заднем помещении, возле плиты, на которой грелась вода для шампуня и кипятились в тазу полотенца. Когда словно из прошлого донеслась жалоба колокольчика, Анна-Мария почувствовала, что вот-вот расплачется. Она шла по улице, и воспоминания следовали за ней по пятам. Даже не понять, где — «тогда», где «теперь». Одни воспоминания приходится воскрешать, другие сами собой приходят на смену «теперь». Ее воспоминания — это скорее какое-то общее состояние души. Там, где были холмы, теперь зияет провал, там, где ступала нога, теперь нет и следа от нее, там, где был человек, теперь — могила.
Хозяйка постоялого двора поклонилась Анне-Марии без улыбки, будто не узнала ее. Автобус еще не пришел. Хозяйка вытирала клеенки на столах в свежепобеленном зале, где в этот час было пусто. Анна-Мария попросила стакан виши и стала ждать. Жозеф в тюрьме за кражу! Она не собиралась выяснять подробности, он ничего не крал, смешно даже думать! Жозеф в тюрьме! В той самой тюрьме, откуда они вместе устраивали побег смертникам, в той самой тюрьме… Чудовищно, парадоксально… Не обобщая, не делая выводов, надо признать, что здесь «не так уж благополучно», как говорил Жозеф. Надо признать, что если война была тотальной, то победа не стала таковой. Это всего лишь одна из тех удачных, блестяще проведенных операций, после которой больной умирает; но сейчас задача не в том, чтобы обобщать или делать выводы, а в том, чтобы вытащить Жозефа из этой грязной истории. Его вытащат, конечно, и без нее, найдутся люди, которые займутся его судьбой; в местечке, где каждый знает человеку цену, никто не поверит, что Жозеф мог украсть.