— В Париже вы этого лишены, — сказал он, когда теплый сумрак окутал их.
Мадам Лебо не пошла с ними: она поднялась к детям. Шли молча. Свежий ночной воздух касался разгоряченной головы Анны-Марии, разгонял ее невеселые мысли. Какие черные козни замышлял этот бахвал, идущий рядом с ней, и как можно надеяться переделать мир, когда существуют люди, которые, используя высшие человеческие добродетели, оборачивают их против самих же добродетелей? Порыв ветра пронесся в воздухе, засвистел в деревьях, словно сама природа содрогнулась от такой мысли. Анна-Мария настолько забыла о присутствии Лебо, что отпрянула, когда он взял ее за руку.
— Я испугал вас? Здесь канавка, не упадите…
Теперь они шли под низким зеленым сводом листвы, где за день, словно в запертом сундуке, скопился знойный воздух. Когда они вынырнули из-под свода, вместе с ними оттуда вылетели летучие мыши, эти чайки ночи… Появились высокие деревья, а за ними — поляна. Так ли хорош этот парк при дневном свете? Впрочем, возможно, они уже в поле. Должно быть, они вышли из парка, а она и не заметила. Поля, идущие чуть-чуть под уклон, луна высоко в небе — словно тусклая лампочка с противовесом, подтянутая под потолок. Под огромным небосводом голос Лебо вдруг приобрел совсем иной оттенок, стал звонкий, торжественный…
— Мы поставили камень на том месте, где погибли Рауль Леже и шофер Альбер. Мы подходим туда…
Анне-Марии показалось, что голос Лебо все усиливается, словно он говорит в рупор. «Мы подходим туда, — звучал в ней этот голос, — мы подходим туда…»
Обширные, к горизонту чуть закругленные поля, — видно, недаром говорят, что земля круглая, — были прорезаны дорогой, обсаженной платанами. Анна-Мария и ее спутник перепрыгнули через канавку и пошли по этой прямой, словно натянутая струна, дороге, платаны по обеим ее сторонам росли настолько ровными рядами, что стань за любым деревом, и все другие исчезают, точно накладываются одно на другое.
— Мы подходим туда… — гремел мощный голос.
Одного платана справа не хватало, и сквозь просвет виднелись все те же поля, уходившие вдаль до самого горизонта, а над ними небо, как решето — столько на нем было звезд. На том месте, где не хватало платана, стоял надгробный камень, округлый вверху. Лебо направил на него луч электрического фонарика, осветив надпись:
Лебо погасил фонарик, и камень исчез, словно его никогда и не было. Платаны вздрогнули.
— Будет дождь, — сказал Лебо, — возможно, не этой ночью, но завтра наверняка. Видите, луна окружена кольцом.
Значит, по этому самому полю она ползла, волоча раненую ногу. Там, в глубине, у самого горизонта должен стоять шалаш, и, возможно, за тем платаном, которого теперь нет, она пряталась, стреляя по жандармам. Анна-Мария и Лебо вернулись домой по дороге, минуя поле. Мадам Лебо дремала в кожаном кресле, ярко-желтом, как новые башмаки.
В великом покое ночи шум машины воспринимался как нечто непозволительное, будто во всей Франции не спали только они одни. Хозяин гостиницы, в пижаме, открыл дверь. Он с любопытством посмотрел на Лебо и, видимо, не одобрил вкуса мадам Белланже…
— Благодарю вас за этот вечер, — сказала Анна-Мария. — Я его не скоро забуду…
— Очень рад… Если вы еще погостите в П., приходите к нам запросто обедать или ужинать. Если же вам что-нибудь понадобится, смело располагайте мною. Я пользуюсь здесь некоторым влиянием; сколько я ни возражал, из меня все-таки сделали легендарную личность, которой ни в чем не отказывают… Так что, пожалуйста, пользуйтесь, даже злоупотребляйте этим.
Очутившись наконец в кровати, Анна-Мария подумала, что человеческие силы беспредельны. Милосердный сон прервал эту пытку.
Анна-Мария выехала из П. еще засветло, ей не хотелось привлекать внимание ночной прогулкой на велосипеде. Они с Жозефом уговорились встретиться в горах, на заброшенной ферме, прятавшейся в складках холмистой местности. Оба они прекрасно ее знали: отряд Рауля стоял на ферме, пока не подыскал более подходящего места.
— Похоже, что, с тех пор как маки перебралось отсюда, на ферму никто не заглядывал, — сказал Жозеф.