— Лучше всего вам будет там, — сказала она и повела их в закрытую, самую тенистую беседку. — Можем вам предложить, — накрывая на стол, сказала женщина, с понимающей, сочувствующей улыбкой на губах, — для начала сардины, колбасу, салат, гусиный паштет… Затем — бифштекс или свиные отбивные… Картошку, жареную или отварную… Потом, если пожелаете, омлет с ромом или яблочный торт…
— Черт знает что! — сказал Жако, когда они заказали обед. — Их тут всех следовало бы пересажать!
Внезапно в беседке стало светло, листья зазеленели, золотые блики превратили скатерть в шкуру пантеры, стаканы засверкали, а солнечные лучи словно прибили пыль, и она исчезла…
— Что будете пить? — спросила женщина; она принесла закуски, среди них на подносе стояла вазочка с белой распустившейся розой.
— Она принимает нас за влюбленных, — сказала Анна-Мария, когда женщина ушла, — мы для нее не просто клиенты, с которых можно содрать: она явно покровительствует нам.
Отчаянно кудахтали куры. Залаяла собака. Послышался мужской голос: «Мадам Антуан, принимайте бутылки, только виши нет, я привез бадуа…»
— Интересно, кто будет ее здесь пить, эту бадуа? — спросил Жако… — Но тут все-таки хорошо. Встречались вы с тем американцем?
Этот вопрос вертелся на языке у Жако с той самой минуты, как он увидел Анну-Марию.
— С каким американцем?
Розово-белая редиска походила на рот и зубы Анны-Марии.
— С тем, с которым вы всю ночь протанцевали тогда в клубе.
— Да что вы, это же не принято!
— Вашим друзьям повезло, что родители дали вам такое прекрасное воспитание, — заметил Жако. — Мы должны быть им очень благодарны.
— О, посмотрите-ка, петух на столе! Точь-в-точь флюгер!
Анна-Мария вскочила с аппаратом в руках. Петух, окаменев посреди стола, ждал ее, повернувшись боком.
— Меня посылают в Германию с оккупационными войсками, — сказал Жако, когда она вернулась на место. — Хотите поехать туда потренироваться? Мы скажем, что вы репортер.
— Какой газеты?
— Любой…
— Лучше, как будто я фоторепортер Агентства…
— Воля ваша.
Жако улыбался. Она сказала «как будто», словно маленькие девочки, когда они играют: «как будто» они пришли в гости или на прием к врачу.
— Я еду на юг, где война прошла стороной. Увидите, вам будет там хорошо. Признаюсь, я с радостью покидаю Берлин. Жить среди развалин в конце концов становится невыносимым. Нельзя существовать среди хаоса.
— Развалины хороши только тепленькими.
Жако посмотрел на нее: да она, оказывается, цинична, эта девица, не забывшая родительских наставлений. Один бог знает, что у нее на уме!
— Анну-Марию не узнать, — говорил полковник Вуарон. — Мы с тобой помним ее еще с того времени, когда Женни жила у нее на улице Рен… Переезд с улицы Рен в колонии — сущая бессмыслица.
— При таком желчном характере, как у ее супруга, только и жить в колониях… Я всегда очень жалел Аммами, она такая милая женщина; ущипни меня, а то мне кажется, что все это сон — Жако — полковник, Аммами дралась с немцами, а у меня, вечного первого любовника вечной Комеди Франсез, все еще не сгибается рука… Кстати, скажу тебе одну вещь, которую пока еще держу втайне: я бросаю театр. Буду сниматься в кино. Великие традиции — вещь прекрасная, но оплачивается она плохо. И не век же я буду молодым первым любовником.
— Ты все еще хорош собой…
— Не жалуюсь… Женни — одна из величайших актрис нашего века, была киноактрисой…
— Ее приглашали в Комеди Франсез…
— Да, правда… Но, видишь ли, она не приняла приглашения!
— Вижу, что ты еще не окончательно решил… У тебя впереди много времени, Франсис… Я делаю тебе комплименты, как женщине, но актер — почти что женщина… У тебя впереди много времени, баррикады Освобождения пошли тебе на пользу, теперь ты — мужчина…
Прекрасная ночь. Сидя на террасе, полковник и актер не спеша потягивали вино. На вилле оказались французские спиртные напитки: промышленник, хозяин виллы, побывав на фронте, захватил их во Франции, а французы отобрали их вместе с виллой у промышленника.