— Представьте, у меня на кухне есть газовый рожок, не понимаю, зачем его там оставили.
Анна-Мария несла хлеб и тертый сыр, Франсис — суповую миску.
— Учтите, я мастерица готовить луковый суп, и сыр хорош, его принесла белошвейка. Зажечь свечи, или и так сойдет?
— Не стоит, скоро включат электричество.
— Ну что ж. Тогда, Франсис, идите откупоривать вино…
Жако курил трубку и смотрел на огонь: между ними несомненно что-то было в ночь иллюминации. Уж Очень они медлят.
На кухне Франсис воевал с пробкой, которая никак не поддавалась…
— Нехорошо с вашей стороны, ни разу не дали о себе знать, — проговорил он, зажав бутылку между колен, и даже побагровел из-за этой проклятой пробки.
— Вы так быстро уехали, что я не успела спросить ваш адрес…
— Мой адрес! Вы его прекрасно знаете: Комеди Франсез. Я уехал рано утром, потому что в тот же вечер был занят в спектакле. Отвратительное путешествие, я ужасно беспокоился, боялся опоздать, а главное, перед отъездом не повидался с вами… Ну и пробка!
— Жако! — крикнула Анна-Мария. — Помогите Франсису.
Жако вошел, и в кухоньке сразу же стало тесно. Он взял из рук Франсиса бутылку, и пробка тут же подчинилась его ловким рукам.
— Техника, знаете ли, не моя специальность… — оправдывался сконфуженный Франсис.
— Жако все умеет, — убежденно заявила Анна-Мария. — Готово, можно садиться за стол. А вот и свет…
Они сели за стол.
— Все превосходно, совсем как до войны, — сказал Франсис. — Куда вы делись после Освобождения, Анна-Мария? Я видел вас только раз, и вы сразу исчезли. В гостинице сказали: выехала, не оставив адреса…
— Я уехала на Острова, к семье… Но, как видите, вернулась…
— Жалко, что ты не был с нами, Жако, во время освобождения Парижа. Это самые прекрасные дни моей жизни! — Франсис оживился, на него нельзя было глядеть без улыбки — так он был мил.
— Там, где я находился, тоже было недурно…
— Да, но нельзя же сравнивать с Парижем! Освобождение центра мира, это — событие!
Они заговорили о баррикадах, о парижанах, которые сбегались со всех сторон, как только первая скамейка перегораживала улицу, о лавочниках и женщинах, выходивших из домов, о ребятишках и прохожих; о том, как росли баррикады.
— На дорогах тоже было неплохо, ну и гнали же мы их!
— А я видела и то и другое, — сказала Анна-Мария. — Я видела, как они бежали по дорогам, замаскировавшись ветками — настоящий балетный дивертисмент! Между Дижоном и Парижем я чуть не попала им в лапы. К счастью, они уже были, как осенние мухи, хоть голыми руками их бери, все им было безразлично. У меня тогда болела нога, я еще с трудом передвигалась… Но как подумала, что в Париже все произойдет без меня… И, однако, все произошло без меня: из-за ноги пришлось сидеть дома. Но все-таки я была в Париже, была здесь, когда освободили улицу Рен! Должна вам признаться, что я отдыхаю душой, разговаривая с людьми, которые не спрашивают, что такое ФТП!
— Вы водитесь черт знает с кем, Аммами. — Жако говорил совершенно серьезно. В голубых глазах, как-то не вязавшихся с его лицом, появилось детски внимательное выражение. — Не знаю, слышал ли ты, Франсис, о подвигах Анны-Марии — «Барышни»? Ее звали «Барышней» в подполье. Она организовала побег из тюрьмы П. — чудо находчивости и хитроумия…
Франсис восторженно посмотрел на Анну-Марию.
— Потрясающе, — сказал он, — она похожа на средневековую героиню, ее представляешь себе сидящей за прялкой, а она ведет себя как франтирер!
— Да, но теперь она снова вернулась к своей прялке… Война кончилась, и от Аммами ничего не осталось! Средневековье, как ты выражаешься! Послушайте, Аммами…
— Нет, погодите, я приготовлю омлет и вернусь, только не забудьте, что вы хотели сказать…
— Она не исключение, — говорил Жако Франсису, воспользовавшись тем, что они остались одни. — Я не хочу этим сказать, что во время Сопротивления существовало много таких замечательных мужчин и женщин, какой показала себя Анна-Мария, я хочу только подчеркнуть, что, наряду с людьми, которые никак не могут приспособиться к мирной, то есть относительно мирной, жизни, имеются, видимо, такие Аммами, которые полностью возвращаются к тому существованию, какое вели до войны… Посмотришь — самые обыкновенные обыватели, даже не заподозришь, что они герои.
— Ну нет, я не уверен, что это справедливо в отношении Анны-Марии. Она совсем не прежняя…
— Это ничего не значит… Она изменилась, согласен, но вызвано это причинами чисто личного характера, муж, дети… Анна-Мария по природе наседка… Раз бошей нет, значит все в порядке, она не видит дальше своего носа и не отдает себе отчета, в каком положении находится страна. Вот ты, например, ты не слишком склонен заниматься политикой, но ты все-таки актер, сочувствующий Партии… а она — нуль! И вместе с тем эта женщина иногда рассуждает на редкость трезво… Возможно, ты прав… Признаюсь, для меня она загадка…