– Надо ее закрывать, иначе она за борт выбросится! И вообще! Кто ее бил? Если вы ее будете бить, вы за нее ни черта не получите! Кому нужен урод? Так что кончайте рукоприкладством заниматься. Когда вы ее должны будете сдать покупателю? Скоро?
– Да. Ровно через десять дней мы должны быть уже на месте. Так что время у нее есть. – доложил «турок».
– Посмотри! – кто-то взял лицо Анны в руки и стал поворачивать голову. – У нее от твоих оплеух на лице синяки! Вы чё делаете, в натуре! Товар портите! Лучше ее действительно закрыть! А своим пацанам запрети ее трахать. Потерпят. Или бабло или кайф! Выбирайте! Оставьте ее на заказчиков! А мы еще приедем. Вы график посещения помните?
– Помним. – сказал «турок».
– Тааак! Значит, все остается, как договорились? Будем присылать вам клиентов по графику. Мы сваливаем. Пока. Вам удачно ее спаивать. Она под кайфом нормальная. Лучше пускай так и будет. Под кайфом! Договорились?
– Договорились!
Глава сороковая
Освенцим
Дальше время для Анны разделилось на до трупа и после трупа.
На следующий день после большой драки Анна сидела запертая на кровати и из последних сил «зализывала раны». Морщилась от боли, ставила сама себе примочки мокрым полотенцем, потому что кроме полотенца у нее больше ничего не было, и на лицо, и на руку и громко охала! Крови уже не было.
Дверь распахнулась так, как будто ее кто-то пнул очень сильно ногой! Это был лысый.
– Ну что! Очухалась? А ты не хочешь нам сказать, куда это у нас «белобрысый» пропал? Только был, и вдруг нигде нету! Это случайно не ты руку приложила, сучка! – и больно заехал Анна кулаком изо всей силы прямо в желудок. – Отвечай!
Анна сразу задохнулась и стала хватать воздух ртом, как выловленная только что рыба. Она не могла даже вздохнуть, не только что ответить! Лысый развернулся и выскочил из каюты, но следом прибежал «турок». Вид у него был перепуганный.
– Ты не видела «белобрысого»? Он второй день отсутствует. Но не мог же он куда-то пропасть посреди океана!
– Я его не видела. – еле выговорила Анна, осипшая от страха и отсутствия воздуха, голосом. – Может, он где-то спит?
– Целых два дня спит? Имей в виду, это младший брат «лысого», а он так просто этого не оставит! Згнобит, если что! Не мог же он спьяну за борт вывалиться, придурок. Насобирал идиотов на свою голову…, – с этими словами он выскочил, хлопнув дверью и закрыв ее на ключ.
Анна осталась в каюте одна. Она так устала от всего, что с ней происходило, что не было сил даже двигаться, остались силы только на само капание и само бичевание и то чуть-чуть. Она подумала, а как бы повела себя Анжелика в подобной ситуации, даже в кино? Что могли бы придумать писатели Голон о подобном ужасе? Даже у них наверняка издевательства были бы не такими жестокими, изощренными и смертельно ужасными, хотя ее тоже опускали в трюм для матросов, но самого издевательства ей не досталось. Зато Анне досталось уже до сыта….
Она понимала, что в данные обстоятельства загнала себя сама. Она должна была быть более предусмотрительной. Не нужно было бродить одной по пляжу. Нет! Не потому, что вообще не нужно ходить одной нигде, а потому что ЕЙ не нужно ходить одной! Ведь недаром в Библии написано, что человек сам создает соблазны, толкая на них слабых духом людей, а потом расхлебывает свои поступки. Если бы она не создавала соблазнов, позволяя иногда без охраны бродить в чужом городе на гастролях, или на собственной территории в парке, или посещать храмы в чужих странах, никто не подумал бы, что ее легко украсть или легко подтолкнуть на необдуманный поступок. Вот теперь близко локоток, да не укусишь, как говорила тетя Аня. Скорпион внутри нее шипел от злости и кусался….
Весь день на яхте было тихо. Никто никуда не ходил, только после полудня пришел Жак и принес еду. Он наклонился к Анне и шепотом сказал ей на ухо только пару слов:
– Молодец! Я все видел… – и вышел.
Анна сидела, ела рыбу одной половинкой рта, потому что с другой стороны лица красовался ярко фиолетовый синяк, смотрела, не отрываясь, в стенку, как сомнамбула, и думала, что же будет дальше? Неужели еще хуже, хотя хуже быть уже некуда. Сдаст ее Жак или нет? Выживет она вообще в этой жизни или нет? А выживет ли она на этой яхте или нет? Боже! Боже! Господи! За что же это все ей! Что же ждет ее впереди? Какие еще эталонные ужасы?
Она копалась сама внутри себя и искала раскаяния или укора совести за свое неожиданное убийство, но в душе была такая умиротворенная тишина, как будто то, что она совершила, и нужно было совершить! Перед глазами еще раз прошел видением ее поступок, как в кино с замедленной съемкой, где она оказалась зрителем, и ничего не зашевелилось внутри.