— Вы вообще в своем уме? — подала голос Стебель. — Вы притащили оборотня в школу! Судя по тому месту, Люпин уже не в первый раз пропускает приём зелья. А если бы он напал на детей?
Вот это новость! Я откинула одеяло и, в одной ночной сорочке, босиком по каменному полу вышла из-за ширмы:
— Люпин — оборотень? Это он моего Васю убил?
— Мисс Морозова… — начал директор.
— Да или нет? — требовательно спросила я.
— Да, — обречённо ответил Дамблдор.
В Больничном крыле стояла гробовая тишина — каждый чего-то ждал. Директор — претензий за нарушение договора, Снегг — истерики, Стебель — моих слёз. Того, что я стремительным шагом направлюсь на выход, не ждал никто.
— Мисс… — кричала мне вслед школьная медсестра.
— Idite vse v… — обозначить направление движения было не суждено. Дверь в Больничное крыло распахнулась, и на пороге возник Люпин.
— Мисс Морозова… — начал он, но, увидев меня в ночнушке, босиком, с развевающимися волосами и злобным видом, замолк на полуслове.
— Ну надо же! Выучили! Не прошло и года, как вы наконец-то запомнили мою фамилию! — яда в моём голосе было на парочку гадюк.
— Мисс Морозова, — начал преподаватель, — я понимаю, что виноват перед ва…
Договорить он не успел — я быстро подошла почти вплотную и так же быстро врезала ногой по яйц… ой, по детородному органу учителя.
— Су… — прохрипел оборотень, скрючившись в три погибели.
А вот то, что произошло дальше, было не смешно. Теперь уже скрутило меня. Такое ощущение, что кто-то зарядил в меня Редукто, Экспелиармусом и Жалящим заклинанием одновременно. Я упала на пол и скрючилась в позе эмбриона.
— Больно? — спросил нависающий надо мной Снегг. — Контракт — это двухсторонний документ. Вы причинили вред профессору без объявления причины. То, что с вами происходит, называется откат.
— О-о-он-н-н п-п-п-р-р-р-ич-ч-чин-н-ни-и-л м-м-м-н-н-е-е в-р-р-е-д-д! — кое-как смогла вымолвить я. Боль стала тише, но до конца не отпускала. — Профессор Люпин уничтожением моего фамильяра, постоянным перевиранием моей фамилии и демонстрацией боггарта причинил мне моральный вред и страдание!
Боль, тупым спазмом скручивающая моё тело, ушла, а вот преподавателю ЗОТИ стало хуже. Мужчина свернулся калачиком и глухо подвывал на одной ноте.
Подошла профессор Стебель и помогла мне подняться.
— Северус, — сказал директор, — помоги ему.
— Нет, — категорично ответил зельевар, — заслужил.
— Скажи, что тебя устраивает то, что Люпин пострадал от тебя, и претензий ты не имеешь, сказала мне декан.
— Зачем? — вот не хочется ему помогать, совершенно.
— Потому что я прошу.
— Мистер Люпин, меня вполне устраивает то, что за все ваши выходки вы получили от меня по яйцам. Надеюсь, что такие, как вы, размножаться не будут, и я больше вас не увижу н-и-к-о-г-д-а!
Скулёж прекратился, лежащий на полу мужчина медленно встал на четвереньки, а затем поднялся в полный рост.
— Спасибо, мисс, — прошептал он.
— Ремус, мальчик мой, — приторно сладким голосом сказал директор, — зайди ко мне в кабинет. Я очень люблю апельсиновый джем. Помона, дорогая, пойдём. Нам нужно многое обсудить. Северус, вы идёте?
— Я вас догоню.
Директор, взяв под локоток декана Пуффендуя, вышел из больничного крыла, оставляя меня, Снегга и Люпина.
— Я бы хотел извиниться за то, что сделал. Знаю, что вы увлекаетесь рукоделием, поэтому примите небольшую компенсацию, — сказал оборотень.
Профессор протянул мне холщовый мешочек. С такими ходили в лес сборщики ингредиентов. Получив кивок от Снегга, я взяла торбу и, развязав, заглянула внутрь. Шесть кубических метров расширенного пространства были полностью забиты шерстью оборотня. Что-либо ответить я не успела — Люпин развернулся и быстро вышел.
— Профессор Снегг, скажите, а вы сильно не любите этого препода? — спросила я.
— Вы слишком мягко выразились, мисс, — я его ненавижу!
— Я думаю, что мантия зельевара из его шерсти будет отлично смотреться на вас…
— Мистер Снегг, — послышался голос школьной медсестры, которая всё это время была в кладовке с зельями, — я требую, чтобы вы ушли и оставили ребёнка в покое! Мисс Морозова, вам надлежит лечь в постель!
— Я тоже так думаю, — ответил профессор и, развернувшись на каблуках, вышел из палаты.
В больничном крыле меня продержали аж целую неделю и выпустили в аккурат перед прощальным пиром. Я плакала, пыталась собраться с мыслями и снова плакала. Вроде не тринадцать лет, а слезы лились градом. С одной стороны, Вася, с другой стороны долбаный волшебный мир. Хотелось напиться и забыться.
Вечером двадцать девятого июня мадам Помфри напоила меня и Золотое Трио, которое выписали ещё до того, как я пришла в себя неделю назад, зельями, выдала длинный свиток с рекомендациями и выставила всех нас за дверь.