и творилось волшебное действо.
Он не знал, что меняется в эти часы
от её волшебства, простоты и красы.
39
Всё тревожней и горше, когда приближается август к исходу.
Вот ещё одно лето летит, словно выдох. Конечен их счёт.
Приближается женщина с полными вёдрами, мне обещая погоду.
Это осень идёт мне навстречу красиво и медленно, словно
течёт.
Я бреду от берёзы к сосне и ладонью скольжу по коре их.
Не приветствие это -- сочувствие. Близится наша печаль.
Человек, получая от Бога Природу, торопит -- "Скорее!"
и готовит для мертвых деревьев свою именную печать.
Благородство лесов означает всего только их беззащитность.
Красота и печаль -- две подруги, живущие в наших краях.
Но пока ещё лето стоит, и порою гроза оглушит нас,
и костёр принимает меня, как соавтор, на равных паях.
Но печаль и истома всё чаще отводят мне руки
от работы. И грусть предстоящей, хотя и недолгой разлуки
сочиняет мелодий минорных периоды, такты, куски.
Но, не зная себя, происходит в лесу моё лето...
В закромах вечеров много золота, ветра и света,
и совсем не найдётся придуманной мною тоски.
40
Ещё одно божественное лето
прошло, отняв у жизни сотню дней.
С годами ценность времени видней.
И всё дороже я плачу за знанье это.
Потерянный в безделье каждый час
недовершённым делом и строкой,
не вписанной расслабленной рукой
в тетрадку, укрепляет нас
в сознании, что жизнь дана нам для трудов,
которые откладывать преступно.
Промчатся дни и станет недоступным
святой урок, который был готов
ты совершить дотошно, скрупулезно,
чтобы возникло некое творенье,
в которое вошли печали и терпенье...
А нынче начинать всё это поздно.
Морали эти сочиняю сам себе я,
чтоб выгнать из себя лентяя и плебея.
41
Невзрачностью осин осенних сонных,
прозрачностью пастельных поздних зорь,
распутицей и слякотью сезонной
продолжилась любовь, как в детстве корь.
Капризна эта царственная хворь
в волшебной хмари зелени озонной.
Прощальные часы плывут кострами
и стелют песенный дурманный чад.
Румянец лиц в тональности керамик,
глаза, как ноты на листе молчат.
Прекрасные слова рождают думы,
а мысли облекаются словами.
Но странно, для меня слова -- я дома --
одно и то же, что и -- я не с Вами.
Такие времена, такие нравы...
Такая тяжесть, эта наша лёгкость.
А небо, видите, вон там, немного справа
привязано к земле большой верёвкой
белой...
Глава V
1
У нас на севере осенний месяц первый
в зелёной чаще замечается не вдруг.
Но в городе пустынном ранний звук
прохладно звонок и расшатывает нервы.
Днём солнечно, тепло. Одни бродяги
укутаны добавочным тряпьём.
Да мы с приятелем немного больше пьём.
Конечно, чаю. Новые бумаги
ложатся на чиновничьи столы,
в порту редеют западные флаги,
в газетах больше сплетен и молвы,
и в новый бой бросаются сутяги.
Крутые возвращаются с курортов --
из Ниццы и с Канарских островов.
Их жены отдохнули от абортов,
от грубой музыки, от кухни и воров.
Их детям предстоит всё та же мука --
домашний плен и школьная наука.
2
Сентябрь от августа сперва неотличим,
но день за днём всё больше желтизны,
осенней меди -- траченой казны
влажнеет ветер, дождь идёт за ним.
Сентябрь -- начало нового сезона.
По сцене я соскучился за лето.
Хоть с каждым годом всё трудней занятье это,
не гастролировать -- не вижу я резона.
Та музыка, что прячется глубоко
в душе ли, в сердце -- сразу не понять,
меня, как перелётных птиц, влечёт опять
магнитом юга, запада, востока.
Я вспоминаю лучшие стихотворенья,
разыгрываюсь в день по пять часов...
Гитару в руки, двери на засов
и в новый путь. И старых повторенье.
Я -- Одиссей уже давным-давным-давно.
Но цель моя -- гармония, а не Цирцея, не Руно.
3, 4
. . . . . . . . . . . . . . .
5