Без алкоголя, без обжорства, без крутых затей
они общались в лоне чуть заметно увядающей Природы.
Ещё стояли очень славные для шашлыков погоды.
18
. . . . . . . . . . . . .
19
. . . . . . . . . . . .
Читатель дорогой, сравни моё повествованье
с произведениями нынешней литературы.
Как там волшебно всё -- убийства, отрыванье рук, рыганье,
наркотики, вампиры, воры, продавцы живой натуры,
и прочая, и прочая... А у меня всё так обыденно, спокойно.
Но мы ведь так живём -- прилично и достойно.
В нас не стреляют каждый день из пистолета,
мы соответственно делам своим одеты,
не колемся, не курим мы гашиш, марихуану,
не наливаем себе виски постоянно.
20
Я помню, как при тоталитаризме
всё было так же: ложь, безденежье, любовь, работа,
клизмы...
И только власть переменилась с тех далёких пор.
Она несёт с достоинством сегодня свой позор.
21
Но фильмы, книжки, песни -- вся макулатура
имеет статус массовой культуры.
А я рассчитываю на довольно узкий круг --
друзей поэзии, словесности подруг.
Не стану я придумывать нарочно
убийство, воровство. И так живётся тошно
почти что всем, кто не причастен к преступленьям.
А это -- весь народ. И разным поколеньям,
быть может, интересен мой рассказ.
И вам, читатель мой. А я ведь вижу вас --
через пространство, через все преграды.
Вы удостоили меня большой награды...
И то, что вы дошли до этих строк, большая честь.
И я надеюсь, до конца удастся вам дочесть
о редкостной любви по нашим временам,
когда доступно всё -- и грех, и Бог, и Храм.
Но как чужих людей воспоминанья --
гармония души и сердца пониманье.
22
Заговорили о религиях, о вере, о Богах
и о конфессиях, живущих во врагах...
Что каждый Бог, пришедший ниоткуда,
всем обещал обетованную страну.
И приводил он Нового Иуду,
и возвращал он старую войну.
И шёлк знамён тяжёлых разноцветных
мелькал в глазах идущих на убой,
и повторяющих набор из слов заветных,
и Бога убивающих собой.
И даже тот, кто смерть от состраданья
поставил эпикризом всем Богам,
сам Заратустра -- многословное созданье --
закланным пал к солдатским сапогам.
Но в глубине сердец, как вздох Вселенной,
живёт обиженное божество --
невечна жизнь, любовь темна и тленна,
но лишь одна она -- над смертью торжество.
23 Лишь этот маленький униженный божок
жизнь человечества спасти покуда смог.
24
Ещё коснулись новой высшей власти.
И я сказал, что в ней уж нет былой напасти.
Впервые царь российский нас не презирает.
Заметны мы ему, хотя бы кое-как.
И не дурак, и не подлец, и не простак,
он просто так, как Сфинкс, на нас взирает.
В нём есть душа, но, к сожалению, не он
избавит от губителей Державу.
Он сам из бывших, он Пигмалион,
что сотворил Свою Невнятную Управу.
И, слава Богу, не косноязык,
но косноправ, лишён величественной цели.
В однообразной суете летят его недели.
Ко лжи придворной он давно привык.
Нечёткие, таинственные знаки
он чертит пальцами на полированном столе
в Париже, в Риме, в Лондоне, в Кремле --
российские кривые Зодиаки,
как будто хочет их подправить на успех.
Но результаты те же. Как у всех.
И часто вижу я в глазах его мученье.
От несвершившегося своего значенья.
25
. . . . . . . . . . . . .
26
А потом меня пытали, как учился я гитаре,
каково соотношенье упражнений и таланта.
Я поведал об уроках, что мне дал учитель старый,
как твердил он мне вседневно, чтобы стал я музыкантом --
27
"Светлый мальчик, уловивший гениальные созвучья,
отдающий этим нотам свою нежную печаль,
свою юность, своё сердце, свои чувства у излучин,
изливающихся в вечность, мне тебя немного жаль.
Принесло тебе аллегро боль в кистях, ломоту в пальцах...
Ты изведал страх пассажей и триоль, и флажолет...
И с восторгом о коллегах, живших некогда скитальцах,
вспоминаешь, презирая звон бокалов и монет.
Бескорыстно и беспечно предпочтя труды и муки
всем мальчишеским забавам, играм, песням и кострам,