в изумрудном кольце Иоанна,
пляжи, бары, бульвары -- ещё много мест,
где любили бы мы неустанно,
если б Глас не шептал непрестанно,
что нести мы должны нами избранный крест.
13. Андрей. Китай. Тинанг
Как наши деды писали -- "Когда запылает Аврора",
и на плечо твоё ляжет оранжевый блик,
выйду из рук твоих, как из святого притвора
снова в языческий послепасхальный семик.
Вдох -- и желанье проститься до вечера тихо и скоро.
Выдох -- "Ну, здравствуй!" О, как же любим этот лик.
Днём показалось -- что до безразличья привык.
Вечером хочется слов, интонаций без спора.
Утром опять красоты твоей сладок родник.
Я, как должник, помню каждый подаренный миг.
Пишем любовь нашу мы сразу на чистовик.
Чтобы совсем позабыть оба слова -- разлука и ссора,
я ухожу от неточной строки, от лукавого взора.
Скромен мой мир в твоей жизни. В Европе -- Андорра
большую площадь имеет. Не сварен наш стык.
Дышит пространство любви между нами, летает опора.
И хорошо, что читаются точки внутри разговора,
но не в конце. И что я к этой чаше приник.
14. Анна. Париж. Пуаси
Я оскорбилась письмом твоим. Это кокетство,
то, что в душе моей место своё принижаешь.
Этого ты не хотел, и, надеюсь, что соображаешь,
но выбираешь сейчас недостойное средство.
Ладно, скажу -- ты во мне занимаешь пространство
всё. А оно велико и (ура!) непустынно.
Если б ты смог написать моей сути картину,
то написал бы Любовь, Мастерство, хулиганство.
Есть там и нечто другое -- постель и короткие ночи,
тело твоё, без которого я иногда становлюсь сумасшедшей.
Близость тогда представляется мне безвозвратно прошедшей.
Как расставания делают жизнь и темней, и короче!
Хочешь, тебе изменю, а потом исступлённо покаюсь.
Буду тебя умолять о прощеньи, скажу -- "Это было
ошибкой",
вспомню Андорру в Европе и с хитрой улыбкой,
чтоб устоять ты не смог, я, как кошка, к тебе приласкаюсь.
Но, к сожалению, нет никого в этом мире, кто смог бы
занять,
кроме тебя, моё сердце и мне подарить благодать.
15, 16
. . . . . . . . . . . . . .
17. Авторский текст
Когда октябрь прохладными ветрами
осыплет золотые тополя
и, разродясь чудесными дарами,
до будущей весны уснут поля,
вода седых небес с печалью леса
сольются в мелком кружеве сетей,
у Солнца исчезают интересы
к Земле и меньше праздничных затей.
Ещё порой, как отголосок лета,
с неярким небом тёплый день мелькнёт.
Но в петербургских окнах меньше света,
и больше олова в отливе невских вод.
Постигнуть осень наспех невозможно.
Великое не терпит суеты.
И если жизнь порой казалась сложной,
так это всё от нашей простоты.
Мне в октябре воздушно и тревожно.
Я обретаю новые черты.
18
Пока Андрей и Анна в переписке,
из Петербурга еду я в Казань.
Потом до Красноярска путь неблизкий,
Москва, Саратов, Новгород, Рязань.
Так изменилось всё. Сейчас апартаменты
заметно чище, в ванной арматура
блестит. Проникла европейская культура
в наш быт. Но скифская натура
без изменения осталась. Отношенья
по-прежнему на уровне колен.
У нас товар всегда без перемен,
хотя кривая цен своё движенье
стремит наверх. И темп её хорош.
Цена растёт и дешевеет грош,
не дорожает вежливая честность
и мало стоит честная известность.
В казне российской прячется коварство --
чем больше денег, тем беднее государство.
19
Октябрь -- лучший месяц для поездок.
Ещё в крови играют витамины,
ещё усталость не согнула спины,
и ветер свеж, и дождь не очень резок.
И пальцы лёгкие в сетях аппликатуры,
как бабочки, порхают по ладам,
стихи плывут по прожитым годам,
пронизывая плоть родной культуры.
И лучшее, что я в себя вобрал
из книг, людей, Природы, веры в Бога,
я из души бессмертного чертога
переливаю в благодарный зал.
И в теплоте ответного потока
живу, как птица в выси голубой,
лечу над Миром, над самим собой
и забываю быт, приметы срока,
что мне отпущен в этой вышине
не по моей заслуге и вине.
20